Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 1

За время, что мы отсутствовали, в тронном зале успели переделать окна на соответствующие такому важному помещению: здоровенные, арочные, сейчас открытые, чтобы впускать вкусный летний воздух.

Третий день в Москве время теряю, блин! Меня официально ввели в состав «избранников», поэтому я должен помочь Царю разгрести накопившуюся Высочайшую текучку. В частности — постоять вот здесь, по правую руку от Государева трона, среди Захарьевы-Юрьевых. Наша с ними совокупная родовая и финансовая мощь, а также степень влияния на Ивана Васильевича превращает одних только нас «двоих» (имеется ввиду род) в мощнейший клан из всех, что есть при Дворе. Данила говорил, что стоит опасаться другого клана, во главе с Шуйскими, а еще есть клан Глинских, но я в эту мерзость лезть не собираюсь: отработаю положенное и свалю в свои Мытищи с планом как можно реже оттуда выезжать.

Пачка иностранных послов, приемы имеющих «доступ к телу» бояр, разбор челобитных от простого люда — это, к счастью, меньшинство, всего парочка кейсов с «ущемлением» чиновников на местах было — а ныне на прием нагрянули крайне важные с церковной точки зрения гости: Киевские иерархи.

Те земли ныне под Сигизмундом, который сам католик, но Православных добросовестно старается не щемить. Логичный и предсказуемый побочный эффект нашего похода: в Москву потянулись православные родовитые граждане из Польши и Литвы, с целью сменить сюзерена. В основном, понятное дело, нищеброды и вредины, которым дома лили терять нечего, или врагов могущественных нажить умудрились. Государь их охотно на службу принимает, и мне это не нравится: пусть они в своем полном феодальном праве, но единожды сменивший сюзерена запросто сменит его еще раз. Сиречь — потенциальные предатели, и хорошо, что на высокие чины их не пустят: вы воины? Вот и замечательно: вот вам по средней паршивости поместью, если война начнется — кликну.

Земский собор состоится завтра, и делегация из Киева пришла, чтобы предварительно обсудить потенциальное добавление парочки пунктов в повестку. Деталей я не знаю, но сейчас вот эти старцы в максимально парадных одеждах все изложат сами устами Киевского Митрополита Сильвестра, который, кстати, ОЧЕНЬ сильно подставился тем, что приехал в Москву и притащил трех своих епископов. Попов рангом поменьше числом в полсотни — в тронный зал их не пустили — можно не учитывать.

Три пути у Сильвестра теперь есть. Первый — остаться в Москве и ждать возможности вернуться в Киев с русским войском. Второй — сильно каяться и просить прощения у Сигизмунда. Третий — наврать тому же Сигизмунду и польско-литовским элитам, которые рулят матерью городов русских (формально относится к Великому княжеству Литовскому, но польское влияние очень сильно), что ездил в Москву пошпионить и замутить какую-нибудь полезную для Сигизмунда интригу. Полагаю, делегаты предпочтут первый вариант.

Сильвестр от Макария отличался солидным брюшком, невысоким ростом и мощной, кудряво-черной бородой. Отличался и молодостью — под полтинничек ему всего, крепкий, хорошо кушающий мужик с хитринкой в глазах. С ним — епископ Черниговский Иона, Ахримандрит Киево-Печерской лавры Гедеон и епископ Белгородский Михаил.

Наши батюшки во главе с Макарием смотрят на прибывших ожидаемо — с недоверием и как на конкурентов. Общаются с ледяной вежливостью, и я их понимаю — тяжело, когда в тронном зале не ты один Митрополит.

Отвесив глубокий поклон, подошедший во главе своего квартета Сильвестр пышно и многословно поздоровался с Государем, навешал ему на уши комплиментов, а после, поклонившись еще раз, придал голосу виноватый тон:

— Государь, не дерзаем грешные мы равняться дарами с теми великими святынями, что ты с Божьей милостью спас из грязных магометанских рук. Приносим лишь то, что хранили, но — от всего нашего сердца!

— Не подарок дорог, но добрые намерения и протянутая рука дружбы, — благодушно простил скромнягу Царь.

Гедеон махнул рукой, чтобы Митрополит не утруждался такой мелочью, и в зал внесли ковчег. Отличается от тех, что хранят обломки Его Креста, как небо от земли: утренние солнечные лучики из окон играли на золотых пластинах, оковках и драгоценных камнях. Само по себе колоссальное состояние, но продать вместилище духовной ценности как банальные драгметалл с камнями рука поднимется только у самого распоследнего разбойника.

Сильвестр раскрыл ковчег и достал оттуда украшенную под стать вместилищу книгу:

— Сие Евангелие древнего письма писано, когда Киев был столом всей Руси. Да будет она свидетельством нашего общего корня, и да не угаснет корень, покуда растет древо.

Символично.

Он с уважительным поклоном протянул Евангелие Государю, тот с благодарным кивком бережно принял подарок, и, едва касаясь пальцами потемневшего пергамента, очень аккуратно перевернул пару страничек, после чего столь же аккуратно закрыл книгу:

— Спасибо за чудесный дар, батюшка. Сберегу его.

Делегаты просветлели лицами — подарок понравился, считай пол дела сделано! Точнее, часть подарка — Сильвестр снова забрался в ковчег и достал еще одну богато украшенную книгу:

— Сие — сборник Толковый, с письменами мудрейших из Киевских братьев.

Сигнал — мы храним древние Православные знания, поэтому было бы неплохо освободить нас от католического гнета.

Царь с благодарностью и почтением принял и этот памятник отечественной культуры. Не «сбережет» Царь — себя на изнанку выверну, а сберегу сам! Много у Руси врагов, и города ее они в «оригинальной» истории жгли часто. Сгорали ценнейшие книги, безвозвратно утрачивались целые пласты русской культуры и выжигались «белые пятна», которые пришлось закрывать сведениями из иностранных источников. Не хочу здесь такого же, под Мытищами появится огромное подземное хранилище с вентиляцией и сухим воздухом, куда я постараюсь набить как можно больше книг. Сначала сам буду приглядывать, а потом потомкам крепко-накрепко накажу следить когда меня не станет.

— Складень с образом святого Владимира, — передал Митрополит третий и финальный подарок.

На контрасте с прошлыми удивительно скромный, без золота и каменьев, потемневшего дерева. Тоже символично — не просьбу принесли, но память о том, где зародилась Русь и с какими землями ей надлежит воссоединиться теперь. Хорошо подготовились, как, впрочем, от деятелей такого уровня и ожидалось.

— Государь всея Руси, — подчеркнул Сильвестр титул Ивана Васильевича. — Мы пришли от земли древней, от града Киева. От корня, из которого произросла вся Русь.

Важность момента осознают все, да. В голосе Митрополита появились горестные, но смиренные нотки:

— Земля наша ныне под иноверной рукой. Притесняют католики окаянные Веру Истинную, в черном теле Церковь Православную держат. Видят красоту костелов католических людишки, видят и убогость пришедших в упадок древних Православных храмах. Словно и не осталось уж в них силы для тех, в ком Вера слаба. Отворачиваются людишки от Веры Истинной, души свои бессмертные грехом великим отягчают. Мы молим тебя — освободи Киев. Верни его под руку Православного Государя.

Ну а что еще он мог попросить? Отлично — в эти времена воевать тупо за территории и ресурсы можно открыто, это совершенно нормальный феодальный процесс, но цели лучше ставить высокие: людям, даже средневековым, важно знать, что они убивают и умирают не за шкурные интересы конкретного человека, а за правое дело. И освободить единоверцев и мать городов русских от католического гнета дело поистине правое.

Иван Васильевич ответил не сразу. Сидя на троне с широко расставленными ногами (чисто по-обезьяньи доминирует) и облокотившись на правый подлокотник, он сделал вид, что обдумывает решение, а после выпрямился и ответил:

— Положение в Киеве печалит меня не первый год. Земля та — русская, и вера там — наша. И терпеть ей иго католическое — не по правде.

Киевские иерархи радостно перекрестились и разразились благодарными поклонами, не перебивая Царя.

— Ратное дело — не молитва, нельзя его творить когда хошь. Только что из похода годового возвратились. Людям нужен отдых, войскам нужно пополнение — не все трудный путь выдержали.

Делегаты глупцами не были, поэтому ответ приняли смиренно, ничуть не уменьшив радости на лицах: понимают, что вот прямо сейчас идти на Киев, конечно, можно, но лучше не надо — люди реально устали, и пусть боевые потери для такой кампании смехотворны, «санитарными» померла чуть ли не четверть армии с обеспечивающими подразделениями и обозниками. Пополнение нужно набрать да хоть как-то обучить. Удобная все-таки система: Царь только регулярной частью войска занимается, а поголовье боевых холопов да своих слуг, если позволить их себе могут, восполняют сами помещики.

— Через год, ежели будет на то Божья воля, я к Киеву вернусь мыслью и делом, — озвучил Государь срок.

Верит в себя и армию свою Иван Васильевич — я бы на его месте соврал, обозначив лет так пять-семь. Год — это мало, очень мало, но именно поэтому поляки с литовцами весь этого год будут рвать задницу, готовясь воевать с тем, кто сокрушил две Орды и одного султана. Откуда они узнают? Пфф, да в зале сейчас почти сотня человек, и даже среди них, без нужды рассказывать «по большому секрету» остальным, найдется добровольная или подкупленная крыса, которая с радостью сольет Сигизмунду «конспект» этой встречи.

Впрочем, может я переоцениваю врагов. У них же, прости-Господи, шляхта, то бишь вертикаль власти куда хлипче, чем на Руси. Среди тамошней знати есть и Православная — сил для лоббирования своей Веры у них нет, но в случае прихода Руси легко сменят подданство. Есть и рациональная знать — им резко забогатевшая Русь может оказаться интереснее в плане возможностей преумножения личного благосостояния. Есть и обширный пласт «хатаскрайников», которым вообще все равно, кому служить.

Собрать войско в нужный момент Сигизмунд определенно сможет. Полагаю, успеет пригласить немало наемников со всей Европы. А поедут ли? «Наемник» — это в первую очередь профессия, сиречь продажа личного времени за деньги. Просто здесь риски побольше, чем на обычной работе. Но риск риску рознь, и наемники считать умеют. Могут Сигизмунда и вежливо послать. Хочет нанять побольше боевых иностранцев и Государь. Это правильно — пусть лучше за собирание земель русских гибнут специальные иностранцы, а не милые сердцу русичи.

— Воистину благая весть! Нижайше благодарим тебя, Государь всея Руси, за милосердие твое, — низко поклонился Сильвестр.

— Внеси в повестку на завтра, — велел Царь секретарю.

Нахватался у меня канцелярско-офисных новоязов.

— Ежели дозволишь, хотел я и об ином попросить, — застенчиво добавил Митрополит.

— Говори, батюшка, — разрешил Иван Васильевич.

— Мы видим, что Господь благоволит своему Помазаннику, — снабдил Сильвестр комплимент поклоном. — Видим, что Вера в Московии крепка, но чин ее иной, нежели был в древности.

Я ничего не понял, а по залу пробежали шепотки:

— … Персты…

— … Знамение крестное…

— … Списки киевские, не московские…

— … Не по-древнему, а по-ихнему…

Вот теперь, кажется, понял. Я не знаю, как начинался раскол — вот, мол, есть Патриарх Никон и есть протопоп Аввакум, а промеж них кровь людская и великое горе. Это что же, получается, в Киеве ныне тремя перстами крестятся?

— Дабы наследие Киевской Руси с Московией воедино слилось, потребно московитам возвернуться к древнему, великими твоими, Государь, предками Владимиром Святым да Ярославом Мудрым завещанному.

Раскол — это не только на один палец больше. Это пересмотр и переписывание канонических текстов. Может показаться, что здесь ничего такого — ну исправили перевод, ну и что? — но «такое» здесь есть: система, прости-Господи, образования на Руси этих времен крепко завязана на канонические тексты. Они сразу и азбука, и основные знания о мире, и, как следствие, формирование мышления и самого мироощущения. То есть даже мелкие, не важные правки (а количество пальцев и смена ряда обрядов совсем не мелочь) являют собой попытку кардинально залезть в головы нынешним и будущим русичам в силу того, что повсюду — в разговорах, письмах, всем массиве текстов — обильно разбросаны цитаты и отсылки на каноны. Если их изменить, Апокалипсиса не случится, и многие с решением иерархов согласятся, но Русь вот такой после этого уже точно не будет, получив мощнейший удар по самой своей основе.

Те, кто в этом зале, сие понимают, вот и шепчут возмущенно с лейтмотивом «не по-нашему, а по-ихнему будет». А по какому, собственно, праву? Ладно бы в естественном так сказать потоке времен, когда Русь забрала под свою руку Киев и была вынуждена учитывать интересы тамошних иерархов, но теперь-то? Теперь, когда русичи, исповедуя тот канон, к которому привыкли, сходили до Черного моря, надавав по сусалам всем своим врагам в тех краях, а главное — сразившись с Сулейманом и в полном соответствии с концепцией «Божьего суда» отжав у него титул хранителя Римского наследия? По сравнению с этим амбиции и желания каких-то деревенских попов из захолустного городка Киева выглядят настолько мелко и никчемно, что я не удивлюсь, если сейчас Государь пошлет их подальше — думает покуда сидит, заодно слушая шепотки не хуже меня: ненавидит власть волевым решением против большинства идти, и это не в демократии пресловутой зародилось.

Есть и иной смысл в запросе Митрополита, еще более наглый: если Государь согласится, станет ясно кто и к кому возвращается, и, как следствие, центральная роль Москвы поставится под сомнение со всеми вытекающими отсюда проблемами — в нашей стране всегда, когда ослабевает вертикаль власти, начинается кровавая мясорубка. Иван Васильевич, надеюсь, сие понимает. Давай, решай уже, а если решишь неправильно, я не погнушаюсь прямо тут ударить челом и взмолиться о пересмотре решения. Знаю: со мной челом бить примутся как минимум московские иерархи, а это уже немалая сила.

Итоги размышлений Государя вылились в смену его позы на собранную, сжатую как пружина и выражение высочайшего презрения на его лице. Медленно втянув в легкие побольше воздуха, он опасно прошипел:

— Что ты сказал, собака польская?

Страшно! В зале повисла опасливая тишина, народ духом послабее сместился на полшажочка подальше от трона, с которого поднялся Иван Васильевич, взявшись за свой любимый посох.

На лицах киевлян мелькнуло «нам хана», и они мудро рухнули рожами в пол — те, кто помладше, а Митрополит ограничился глубоким поклоном и суетливыми объяснениями:

— Не корысти ради рабы твои преданные о канонах попросить дерзнули, но из одного лишь желания видеть Русь единой и великой!

— Каноны пересмотреть? — так же, шипяще, переспросил не проникшийся оправданиями Государь, надвигаясь на киевлян и медленно расправляя руки так, чтобы широкие рукава его кафтана висели подобно крыльям атакующего мышку филина. — Каноны пересмотреть⁈ — задал вопрос громко, и полный гнева Государева голос отразился от стен и потолка зала. — Ах ты собака!!! — взревев так, что даже у меня мурашки ледяные по спине пробежали, он мощно огрел посохом Сильвестра по спине.

Вот теперь вижу в Иване Васильевиче «грозность».

Митрополит с жалобным воплем схватился за спину и потерял равновесие, упав на пол.

— Я год ходил по свету с крестом и мечом!!! — продолжая изливать Высочайший гнев, Царь вновь поднял посох и опустил его на сжавшегося у его ног Сильвестра. — Я орды ногайские да крымские в пыль истер!!! — еще удар. — Я Кубань к Руси приладил!!! — и еще. — Я войско Оттоманское разбил! — еще. — Флот их пожег!!! — еще. — Султана магометанского живьем взял!!! — еще. — Я святыни древние от гнета магометанского освободил!!! НА МЕНЯ СМОТРИ, ПСИНА!!! — наклонившись, со страшно перекошенным от гнева лицом проорал приказ прямо в ухо Сильвестру.

— Смотрю, смотрю, великий Государь! — жалко пропищал Митрополит, подняв на Царя заплаканное лицо и протянув к нему дрожащие руки. — Смилуйся!

— Сколько перстов, собака?!! — не проникся жалостью Государь, выпрямился и подчеркнуто-медленно, демонстративно перекрестился на Красный угол так, как делал это всю жизнь — двоеперстием.

Напуганные зрители-мы от удивления и страха чуть опоздали, но тоже перекрестились.

— Два! Два перста, Государь! — был вынужден признать Сильвестр. — Мы лишь желали…

— Молчать!!! — заткнул его словом и метко попал посохом прямо в митрополитов лоб. — Вот этими, ДВУМЯ перстами крестясь мы под стрелами стояли! Этими перстами крестясь Царьград на колени поставили и в чуму страшную всех предателей Веры Истинной ввергли! И ты, собака, польский сапог вылизывать привыкшая, мне рассказывать будешь, какими каноны должны быть?!! — закрепив риторический вопрос еще одним ударом посоха, Государь им же, навершием, громко треснул о пол, как бы поставив точку под «смысловым сегментом».

Выпрямившись и обведя взглядом зал так, словно под ногами его не существует более стонущей «кучки» избитого Митрополита и уж тем паче не обратив внимания на других гостей, Иван Васильевич провозгласил:

— Киев я заберу, и да не будет на Руси никогда веры иной окромя той, что кровь выдержала и славу величайшую Руси принесла! Русь не торгуется крестом, слышь, падаль? — уже спокойно, на нормальной громкости, но все столь же презрительно обратился к Сильвестру. — Так своему польскому хозяину и передашь! Увести этих нечистых!

Что ж, можно смело предположить, что как минимум Раскола на Руси теперь уже никогда не будет. Слава Богу.