Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 15

Федор Максимович даже в таком, опухшем виде, с застарелой и добавившейся болью во рту, сидел так, как сидят люди, у которых под седалищем не кресло, а так сказать активы. Он и по земле ходит так же, как по ним. В прямом смысле — порой ставя ногу не на имеющуюся ровную поверхность, а широко и проверяя опору на прочность: так он многие годы хаживал по миллионам бочек с солью на складах и кораблях.

Одетый в свежую белую рубаху, свежие же штаны и мягенькие домашние поршни, жилистый, с обветренным лицом и волосатыми, с увеличенными артритом суставами руками «олигарх» очень похвально держал лицо, мучаясь одновременно от последствий операции и похмелья. Сидели у открытого окошка с видом на тщедушный, не успевший вырасти сад, откуда нас обдувало теплым ласковым ветерком, несущим мой любимый запах — запах моего большого и шумного дома. Я потягивал полезный отвар на травках свежего урожая, а гость через стол от меня довольствовался сплетенными на столе кистями. Зачем ему свои руки, если есть специально нанятые для этого люди? Один из них держит обернутый тряпицей кусок льда — ледник в поместье вырыли чуть ли не в первую очередь — у щеки, а второй — византийскую серебряную плевательницу с золотой вязью, куда «олигарх» время от времени сплевывал слюну и кровь, стараясь не тревожить закушенную ватку.

Плевательница — придуманный экспромтом и врученный заранее подарок.

— Очень рад тебе, Федор Максимович, — честно признался я. — Настолько, что хоть сейчас ногами в пляс иди, при всем уважении к твоим нынешним страданиям.

Строганов ответил благодарным поклоном, и я невольно залюбовался движениями обоих слуг, сделавших так, что важные предметы не поменяли расположения относительно хозяина.

— Друзей и братьев моих боярских родов всем сердцем люблю, но сам понимаешь — торговлишка им не интересна, а мне — очень.

Федор Максимович ответил согласным поклоном — понял меня.

— И понимаешь, что те купцы, кто бывал здесь до тебя, в сравнении с тобою вошь.

Поклон.

— Так что и человеку твоему я порадовался без меры, и когда озвучил он желание твое, радость сия удвоилась.

Не за лечением зубным ехал Строганов — это так, в рамках выработавшейся за десятилетия предпринимательской деятельности тяги к оптимизации своего времени. Типографию купить хочет «под ключ», причем полного производства, включая выплавку литер и бумагоделание. Я не ждал у моря погоды, и слух о том, что я такое предлагаю за очень вкусные деньги, давненько запущен, но поклевка случилась только сейчас. Да что там «слух», толще намекать через своих людей «попроси у Гелия аудиенцию» заметным купцам я просто не мог, а разница в ранге не позволяла подойти с предложением напрямую.

Федор Максимович попытался было ответить, но я не дал:

— Не береди ранки, Федор Максимович. На-ка лучше… — подвинул к нему имеющийся на столе «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и стопками бумаги.

Благодарно поклонившись, гость выбрал «карандаш» — привычка вести записи там, где не удобно чернилами — и взял листок бумаги, с него же и начав:

— «Бумага твоя чудо как хороша, Гелий Далматович. Велика милость твоя ко мне сирому, и оттого зело приятна. Спасибо тебе, что даже хворого и в нужде великой ты меня на стол свой усадил».

Я улыбнулся, покивал, и подвинул листок обратно, приглашая гостя «поговорить» еще.

— «Дело книжное — новое, незнакомое. Многие думали, и надумали ко мне прийти. Съезди, мол, в Мытищи, подарками Гелию Далматовичу поклонись да поспрошай».

Читай: «Самому мне не шибко надо, но вот людям…».

— Понимаю сомненья московского купечества, — подыграл я. — И уважаю твою прямоту. Совестно тебя хворого разговорами мучать, да в поход завтра.

— «Хворь — хворью, а дела — делами. И дело Государево — в первый ряд», — ответил Строганов.

— Вначале было Слово, — начал я. — У нас, Его созданий, Слово попроще, но и его сила велика. Книги — это наша, людей, коллективная память. Способ передать не земли, не капиталы, а то единственное из неосязаемого, что человек из нашего мира забирает с собой, ежели не считать очевидной души. Ты в земном мире пожил долго, поэтому понимаешь, сколько шишек человеку нужно набить, чтобы из него выросло что-то дельное.

Он поклонился, а я отпил из чаши.

— Одна равная по возрасту группа людей — всех людей мира, важен только год — называется «поколением». Оно рождается, растет, учится, меняет мир, являет на свет следующее поколение и умирает, едва успев передать смене ключи к самому бытию. Получается повторяемость…

— Круг, — стараясь не бередить челюсть, тихо — показывая, что не перебивает, а демонстрирует понимание и имеет нужный «словарь» в своей голове — подсказал Строганов.

— Круг, — согласился я. — Порочный круг, благодаря которому человечество вынуждено наступать на одни и те же грабли снова и снова. Каждая книга — это кусочек жизни, переданный потомкам. Каждая книга — одни убранные с поля их жизни грабельки.

— «Мудры и правдивы слова твои».

Прочитав, я кивнул:

— Спасибо. Рад видеть в тебе союзника по развитию книгопечатного дела России, Федор Максимович.

— «Дело сие Богоугодное, да затратное, и затраты окупаться, сказывали, долго будут», — дал гость понять, что «союзничать за идею» не готов.

— Да какой там «долго», — отмахнулся я. — Даже ежели через пень-колоду да с тупоумием все делать, окупится лет за пять.

Торг пошел. «Долго» им, как же — в эти времена два вида мышления, цикличное и «на века», без середины.

— «Ну, ежели с тупоумием пять, стало быть неправильное мне сказывали», — перевел стрелки гость. — «Верно ли, Г…» — он поднял на меня взгляд от бумаги, остановив перо.

Я кивнул, и Строганов опустил имя-отчество для нужной нам обоим скорости:

— «…Что в Европе через двор печатают, а у нас — шиш?».

Сразу и вопрос о перспективах экспорта, и ни к чему не обязывающее «за державу обидно».

— Так, — подтвердил я и «задумался». — Может от этого у них Черная смерть лютует?

— Ыых!.. — испуганно подпрыгнув в кресле, гость отшатнулся и перекрестился.

Слуги-«руки» блестяще и невозмутимо справились с таким тяжелым испытанием.

— Шучу, Федор Максимович, — без улыбки объяснил я. — Плохо, прости-Господи, — тоже перекрестился. — Пошутил.

Черный юмор, как, наверное, в любом времени, здесь жалуют, но не настолько и не в таких ситуациях.

— А что до Европы — прямо скажу: на торговлю книгами с Европой можно даже не смотреть.

— «Это — твое», — неправильно понял Строганов.

— Это — мое, но не потому, что иным препоны чинить стану, а потому, что я — Палеолог, — покачал я головой. — Печать моего дома — что дыхание самого Рима. Зачем им просто книги из далекой страны, ежели своих хватает?

— «Прости, ежели обидел — не из умысла сие, из глупости», — на всякий случай повинился гость.

— Нет обиды — я бы на твоем месте в первый ряд о том же подумал, — отмахнулся я и вернулся к делу. — О чувствах — потом, дело прежде всего, — окончательно задал рамку. — Словом — не врали тебе, ибо сказывали то, что видели глазами ошалевших от первого приезда из деревни в город крестьян или вовсе с чужих слов.

— «Так и говорили — сами, мол, не видели, но слыхали», — подыграл Строганов.

Заодно дистанцировавшись от обидных для купечества «крестьян».

— На главном мы уже сошлись — книжное дело Руси нужно, — перевел я торг на новый этап. — Посему, как подвижнику русской словесности…

Глаза гостя мечтательно сощурились — это звучит почти как титул!

— … Поведаю об иной стороне медали. Те, кто на Европу смотрят, видят ее сейчас, а не кусочек пути, который Европа прошла со времен появления книгопечати. Сначала это было новой дорогой диковиной, и многие люди с деньгами попытались на ней заработать. Следом зацвело бумаговарение, граверство, тонкая механика — все сопутствующее. А что случилось потом, когда всего стало с избытком, думаю, и сам понимание имеешь?

Понимание Федора Максимовича оказалось исчерпывающим:

— «Цены уронили. Пришлось друг дружке разорение учинять. А сказители увидели тех, кто победил».

— Так, — подтвердил я. — А поверх этого наросло то, за что они платили серебром и жизнями, а мы возьмем готовеньким — почти полувековой опыт книгопечати. Этот опыт…

Расслабившийся из-за процедур, похмелья и принявший мое желание сэкономить время чтобы хоть чуть-чуть побольше провести его перед отъездом с семьей Строганов весьма невежливо сам сгреб со стола передо мной свой лист и написал:

— «Русь велика, да людишек грамотных на ней мало».

— Да будут тебе деньги, Федька, — изобразил я раздражение, ставя купца на место.

Троица из хозяина и пары слуг продемонстрировала опыт сложных средневековых переговоров, бухнувшись лбами о пол. Ни компресс, ни плевательница не пострадали, а Строганов замычал неразборчивую вариацию «не вели казнить».

— Ты голову-то побереги, — «простил» его всего лишь соблюдающий реноме я. — Садись и не скачи более — закровит опять. Перестало ж?

С видимым облегчением на лице гость вернулся в кресло и провел тест, плюнув на передник слуги с плевательницей бледно-розовым и жутко улыбнулся мне, стараясь поменьше напрягать рот.

— Слава Богу, — перекрестился я и продолжил с того же места. — Будут деньги, но ежели не дослушаешь — через пять лет.

Дурачком быть Федору Максимовичу не хотелось, и он с поклоном подвинул мне свой листок.

— Главное, что в голове держать надо: типография — это не обыкновенное производство. Это — что горшок для кустов: то, из чего произрастает большее, — адаптировал термин «платформа» как смог. — Окромя Писания и иных угодных Господу и церкви книг, типографии потребны иные.

Гость поерзал в кресле, и я подвинул ему листочек.

— «Навроде сказок твоих?».

— Так, — улыбнулся я. — Нравятся?

— «Зело любы».

— Потому и любы, что не «мои», а ваши, русские, — улыбнулся я шире. — Написано ж — «собраны», а не «сочинены». Но то ладно, — махнул рукой. — Нужны люди, которые свои сказки для тебя и иных, кто в дело войти захочет, писать станет, и люди начитанные, но в книжности своей не зачерствевшие, чтобы лучшие из сказок отбирать да на бумаге для потомков сохранять. А тем, кто ныне, слава Богу, живой, продавать.

Федор Максимович некоторое время боролся с собой, а потом прибавил в моих глазах восхищения купеческой наглостью, продолжив торговаться:

— «Почетное дело. Большое дело. Большие хлопоты. Прости, да сам я окромя сказки твоей да Писания ничего не читал».

— А ты к Церкви святой обратись, — улыбнулся я. — Батюшки помогут — делу книжному на Руси сам Митрополит радеет, дай Бог ему многие лета.

Перекрестились за будущего Патриарха. Просто нет Макария конкуренции — под его рукой Церковь во время похода была, стало быть на высокой должности богоугоден.

Я сунул руку за спину, и Гришка вложил в нее папку из двух дощечек на металлических скобах с нанизанными на них листами:

— Ты в гостях у меня надолго, — улыбнулся и протянул гостю. — Как раз и почитать тебе будет чего.

Строганов с очень уместным, тихим смехом принял готовый бизнес-план по выстраиванию с нуля полноценной спарки типография+издательство.

— Только почитать, — добавил я. — Ежели переписать, запомнить, да другим рассказать чего захочешь — то на твое усмотрение. И за Русь и грамотных ее людей не переживай: как из похода с победой вернемся, Государь наш холопам своим милость великую окажет, училища строить начнет да грамотным людям деньги платить за то, чтоб в них детишек да взрослых читать да считать учили. Через специальные книги, учебники.

Федор Максимович от осознания масштаба инсайда покрылся потом, и слуга с компрессом вытер ему лоб шелковым платочком.

— Об ином прошу с Афанасием моим поговорить, — поднялся я из-за стола, и гость поднялся следом. — А покуда отдыхай.

— Спасибо тебе за все, Гелий Далматович, — с земным поклоном поблагодарил купец, выпрямился, и, сморщившись как кот в ожидании удара тапкой, рискнул намекнуть. — Младший мой, сыну твоему ровесник, с дружиною мною для Государева дело нанятой идет. Окажи холопу твоему милость великую, помолись за него.

— Помолюсь, — пообещал я.

Как и за всех русичей.

— Гришка, спроси младшего Строганова, хочет он к Уразу в сослуживцы?

И, не дав купцу еще что-нибудь выторговать, я отвернулся и выбросил его и остальные дела из головы еще прежде, чем добрался до двери в семейную горницу.