Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 7

А может и не зря я здесь время трачу — когда за иностранцами закрылась дверь, Государь тут же решил организовать экспресс-планерку:

— Братья мои, лучшие умы Руси Святой! Не хочет Сигизмунд по воле доброй нашу землю отдавать, хочет и дальше католическим сапогом попирать Православный люд. Выбора иного, кроме как мечом и огнем древний Киев освободить да к Руси прирезать, у нас нет.

Царь сделал паузу, окинув взором наши внимательные лица:

— Вижу, несогласных с оным нет здесь, — удовлетворенно кивнул. — Чума сейчас мешает Сигизмунду войска готовить да наемников с Запада нанимать. Однако после того, как уйдет болезнь, ливонцы с поляками сразу же примутся армию крепить да в одну державу объединяться. Ежели год мною на Соборе упомянутый им дать, многое они успеют. А ежели к исходу лета сего ударить, аккурат после чумы, дело обещает быть быстрым и славным.

Я подавил желание поморщиться. Знаем мы эти «маленькие победоносные», многократно в истории проходили. Да и сам «оригинальный» Иван в такую вляпался: Ливонский орден-то и без всякой чумы хирел да последние свои десятилетия доживал, но впряглись другие соседушки, и растянулась Ливонская война на три десятка лет, выпив из Руси все соки и заложив основу Смуте. Впрочем, здесь иная ситуация. Ведь иная же? Да точно иная.

— Посему спросить вас хочу, братья, — продолжил Царь. — Пойдут ли помещики да их боевые холопы в поход уже осенью сей? Не сошлются ли на усталость и дела свои, хозяйские?

Взгляд Царя остановился на Митрополите Макарии. В свете Высочайшего гнева, обрушившегося на Митрополита Киевского, Макарий за свою и своих людей карьеру спокоен: не видать киевским батюшкам после освобождения высоких постов, следовательно — конкуренции москвичам тоже не видать. А у конкретно Макария еще и очень хорошие шансы стать целым Патриархом есть.

— Для каждого воина Святой руси нет высшей доблести, чем древние русские земли в лоно Державы вернуть, — заявил Макарий.

Дальше — мнения воевод и высшей воинской аристократии:

— После такой великой победы грех на воззвание твое не ответить, Государь.

— Даже если иные ленивцы не придут, вместо них придут многие иные!

— Давно Киевская земля об освобождении молит, и мольбу сию каждый русич сердцем чует!

Единогласно, короче. А на меня-то зачем смотришь, твое величество? Я-то здесь причем? Может для разнообразия сами в поход, без меня бесполезного сходите? Ох, грехи мои тяжкие!

— Люди, что год с тобою по степям да морям ходили, вернулись с триумфом и трофеями богатыми. За тобой теперь в любую сторону мира земного они пойдут без раздумий, точно так же, как древние армии шли за победоносным Александром Македонским или Юлием Цезарем. Идти за тем, кому благоволит Господь — величайшая радость для всякого воина, — ничего не оставалось мне кроме как поддержать «генеральную линию».

И ни слова вранья — так ситуацию и вижу. Киев-то не настолько богат, как Царьград, и тупо ограбить его не получится — это же русская земля скоро будет, небольшая контрибуция это максимум — но о том, что с трофеями в этом походе ситуация будет сильно хуже войска узнают только по завершении кампании. Будет недовольный ропот, но бунта, конечно, не случится — просто придется немного мужикам по напоминать себе и друг дружке о сакральной миссии Православного люда. Ну и Сигизмунда в случае быстрого решения киевского вопроса можно будет неплохо на бабки выставить: русская армия-то, ежели «маленькая победоносная» по плану пойдет, достаточно сил сохранит, чтобы в случае несговорчивости польского короля дальше пойти…

— Великая радость на душу мою снисходит, когда вижу я единство в помыслах наше, — изобразил радость Иван Васильевич. — Одно мы с вами дело делаем, одну Русь Святую, Господом в руки наши переданную, крепим да ширим, ибо оплот Веры Истинной на земле бренной ныне один остался. Вокруг нас — враги-иноверцы, которые, если слабину дадим, Русь огнем и мечом в пыль обратить захотят, дабы перед своими ложными богами выслужиться и мир весь в бесовщину и скотство ввергнуть!

И вообще лучше торт вместе есть, чем дерьмо по одиночке, ага. Благостно так-то на самом деле, когда рейтинг Царя лучше всякой дружины от нехорошего его обороняет, и супротив никто и пискнуть не посмеет.

Завершив толкать возвышенную речь, Иван Васильевич велел кинуть клич о сборе войск к началу сентября (как раз хватит) и отпустил нас по своим делам, заодно отправившись по собственным. Пора мне на кухню Государеву отправляться, ценные руководящие инструкции придумывать.

На кухне людей хватало и без меня. Не один большой зал, как в монастыре, Государева кухня занимает, а целую вереницу разноразмерных помещений. Везде — дружинники из «избранной тысячи», самые надежные и трижды перепроверенные: следят, чтобы не потравили Государя с Государыней, их гостей и дворцовых работников, со стола Государева имеющие право питаться.

Новые печки здесь уже освоили, перестроили и окна.

— Уже хорошо, — увидев это, буркнул я себе под нос.

Но в целом впечатление от первого же кухонного зала такое себе: грязновато, пованивает, и даже беглого короткого взгляда хватает, чтобы мой опыт скривился и подсказал мне вывод — хаоса и простоев здесь слишком много, и это потребно исправить. Еще на пирах Царевых я успел заметить, что некоторые, как бы одинаковые блюда, по вкусу разнятся, а значит с технологическими картами здесь тоже беда: как Бог на душу положит готовят. Для дома родного и себя любимого с семьёю такой подход хорош, но здесь у нас вообще-то производство, а ему жизненно необходимо однообразие и стремящаяся к ста процентам воспроизводимость.

О моем назначении и как я выгляжу при Дворе знают уже все, поэтому, оторвавшись от надзора за персоналом, ко мне подбежали и поклонились трое одетых в «робы» очень хорошего серого сукна старших поваров.

— Меня Гелием Далматовичем Палеологом зовут, — чисто ради формальностей представился я. — Отец мой — прославленный повар из Царьграда, который передал мне толику своей кухонной мудрости. Ныне все монастыри Святой Руси по моим придумкам и рецептам работают, и видят в том благо и правду. Государь оказал мне огромную милость, доверив разобраться со своей кухней. Сегодня ничего не меняем — пир, вижу, готовится, и влезать сейчас неправильно. Представьтесь, друзья.

— Илья Кузьмич, — представился главный среди главных. — Общий порядок держу, за печами и хлебом приглядываю.

Хлеб — всему голова, и на кухне это работает сейчас нагляднее всего. Седой, коренастый мужик лет пятидесяти с хвостиком, руки здоровенные как коряги. Смотрит на меня спокойно: всю жизнь на кухне Государевой провел, всякое видел, и ничему уже удивляться не способен.

— Матвей Немчин, — представился второй, сухощавый, самый чистый из троицы и тоже седой, но помоложе. — Слежу за мясом и блюдами из оного.

«Немчин» — формальное отчество-фамилия для потомка пришедшего на Русь работать иностранца. Раз «Матвей», значит семья его натурализовалась.

— Станислав Янович, — представился третий. — Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

— Идемте осматривать хозяйство, — велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.

— Здесь с завтрашнего дня только разделка, — принялся я «нарезать» зоны. — Никаких мисок с готовым, никаких тряпок. Матвей, сие на тебе.

— Все по воле твоей, Гелий Далматович, — поклонился Немчин.

Еще бы «не по воле» — прямой приказ Государя подчиняться мне без споров и аргументов типа «предки так не делали» не оставляет поварам простора для диверсий и выпендрежа.

Смотрел я не на приготовляемую еду, а на людей и инвентарь — так можно увидеть гораздо больше. Ох мельтешат… И без того для казны пиры Государевы нагрузка немалая, а эти еще и человеко-часы жгут в холостую да часть продуктов без толку чисто из-за путаницы переводят.

— Горшки подписывать потребно, который для чего, — выдал я следующий наказ. — Кто перепутает потом — сам пускай бурду и ест, покуда горшок не опустеет. Илья Кузьмич, тож тебе подписи поручаю.

— Не все поварята да нарезальщики читать умеют, — заметил он.

— Пускай учатся или какие-нибудь картинки придумайте, в дополнение к надписям, — отмахнулся я. — Сколько продуктов из-за того, что кто-то горшки перепутал гробите? И врать не вздумай! — придавил главного повара взглядом.

Поежившись, он ответил:

— Не так чтобы много — горшок-другой разик в три дня, не более.

— Это сразу кажется, будто не много, — заявил я. — Один горшок давай возьмем, по самой малой твоей цифре. Получается — два горшка в седмицу. Восемь — в месяц. Почти сотня — в годину. Понимаешь, Илья Кузьмич? Народ на Руси скромно живет, голодает в годины неурожайные, а вы — сотню горшков с добротной, достойной Государева стола пищей гноите.

— Понимаю, Гелий Далматович, — поклонился главный повар. — Большой расход выходит, грешный. Подпишем горшки все сразу как пир готовить закончим.

— Добро, — кивнул я, им пошли дальше, «нарезая» зоны, планируя полочки с инвентарем и прочие придумки.

— Завтра с утречка приду, проверю, — пообещал я. — А сейчас к работе возвращайтесь, пир не ждет.

Троица вернулась к надзору за своими участками ответственности, а я еще с часик побродил по кухне, стоя у работников над душой и оценивая их реакцию на это. Плохая реакция — трясутся мужики так, словно не прямыми должностными обязанностями заняты, а чем-то нехорошим, оплеух ждут. Не виню — привыкли ко время от времени валящимся на голову неприятностям, Государева кухня-то место повышенной опасности, и при любой непонятной болезни кого-нибудь с нее питающегося приходят дружинники с ответственными лицами, проводить следственные действия на тему потенциального отравления.

Когда львиная доля блюд благополучно поступила «в зону выдачи», которую и без меня (то есть благодаря мне, но не при личном участии) местные осилили организовать, я собрался уходить с прицелом переодеться к празднику в выделенным мне Государем прямо в Кремле апартаментах, но тут в кухню вошла женщина. Судя по одежде — из девиц дворцовых, состоящих при «ближних боярынях», актуального времени аналога «фрейлин» Государыни.

Она с поклоном прошла мимо стоящего у выхода меня и прошла в дверной проем, двинувшись по кухне дальше. В голове мелькнуло «надо бы посторонним доступ запретить сюда, мало ли чего», а ноги будто сами двинулись за гостьей — интересно посмотреть, чего ей надо.

Девица остановилась у покрывающего почти готовые блюда соусами поляка:

— Алла Степановна перед пиром просили ее угостить, дабы на пиру кушать изящно и без жадности, — сообщила она Станиславу Яновичу.

Кричать в детстве и юношестве любила, видимо — голос низкий, как при сорванных связках. Второй вариант — «прокурила», но курения как такового на Руси ныне, слава Богу, не существует.

— Танечка! — оживился поляк, не замечая подглядывающих из-за косяка открытой двери нас с Тимофеем. — Танюшка! — аккуратно поставив на стол соусницу с кисточкой, он попытался обнять гостью. — Неужто заскучала ты и Аллу Степановну попросила себя до меня послать?

У нас здесь любовь, и я этим глубоко возмущен — на кухне такому точно не место! Сейчас еще немного на проявление польских чувство посмотрю, а потом выдам моральных люлей.

Девица ловко, явно не первый раз, увернулась от загребущих лап повара.

— Танечка, — с сальной улыбкой повторил Станислав. — Ну чего ты так холодно? «Алла Степановна, пир…». Мы же с тобой не чужие люди. Знаешь же, что давно страсть к тебе питаю.

— Страсть — грех большой, Станислав Янович, — напомнила дама. — А любви и желания меня замуж взять в тебе я не вижу. Я здесь только просьбу передать. Молю тебя — уйми страсть свою, да руки прибери — я честная женщина.

Поляк сделал шаг вперед, девица — шажок назад, но дальше ей отступать некуда: за спиной стол с готовыми блюдами.

— Тьфу, срамота, — тихонько выразил свое мнение Тимофей.

— Срамота, — согласился я с ним.

— Да передашь, передашь, — заверил повар, продолжая наступление. — Ох и строгая, ты, Танюшка, да по глазам вижу, люб я тебе. А жениться… А может и поженимся, только блюдо-то пробовать сперва положено…

Он дал волю рукам, обняв пытающуюся вырваться Татьяну, и левая рука его опустилась прямо туда, куда дамы не нравящихся или хотя бы не заплативших людей обычно не пускают.

— Та…ня? — на лице поляка появилось предельное удивление. — Это чего это у тебя?

Так…

— Отстань, кобель похотливый! — взвизгнула Татьяна и влепила Станиславу крепкую пощечину.

— Да ты же мужик переодетый! — вместе с пощечиной пришло к Станиславу понимание. — Шпион!!! — заорал он во весь голос.

Тимофей среагировал как надо — в пару прыжков достигнув цели, он отработанным приемом скрутил «девицу» и грубо уложил ее лицом в пол, придавив поясницу коленом и зафиксировав руки.

— У-би-ва-ют!!! — завизжал в пол средневековый транссексуал.

Тьфу, мерзость какая!

— Тимофей, ну-ка проверь промежность, — велел я, подходя к суете.

В помещение тем временем забегали кухонные работники, вооруженные ножами, сковородками и скалками, а вместе с ними — дружина.

— Там же уд срамной, Гелий Далматович, — жалобно попросил Тимофей спасти его от греха.

— Значит ты проверь! — велел я кухонному дружиннику.

— Пущай Станислав трогает, ему не впервой! — гоготнул слышавший происходящее из соседнего помещения он.

Неподчинение приказам Палеолога — это печально, но, во-первых командовать полноценно я дружинниками права не имею, а во-вторых понять мужиков можно: очень, очень не хочется уд чужой трогать, потом свои же коллеги до смерти ржать будут. И вообще грех большой — Садом и Гоморра так в пепел обратились.

— Раздеть тогда, — велел я.

— У-би-ва-юют!!! — продолжал визжать так комично спалившийся шпион, пока Тимофей не заткнул его пощечиной, не прерывая поднимания объекта на ноги.

— Я ни словом ни духом, Гелий Далматович! — упал на колени Станислав. — Вот те крест! — перекрестился правильно, по-нашему.

Православный получается.

— Разберемся, — пообещал я ему.

Дружинники тем временем нещадно рвали одежду на куски. Когда нашим глазам предстала волосатая, совершенно мужская грудь, а на пол упали тряпочные мячики, ранее исполнявшие роль накладной груди, я решил, что достаточно.

— Никиту Романовича зовите, — отправил я дружинника за начальником личной охраны Царя.

Суета в Кремле — прямая его зона ответственности.

— На кого работаешь и чего замышлял? — спросил я шпиона.

Лицо с тонкими чертами идеально выбрито, брови частично выщипаны, на щеках — румяна, волосы свои, длинные, в косу собраны. Идеально, прости-Господи, сырье для переодевания в девку. А мне ведь и в голову не приходило, что в эти времена кто-то догадается вот такую вот «даму» к самой Государыне подослать!

— Ни на кого, и зла не помышлял, боярин! — соврал задержанный. — Грешен я, ох грешен, — изобразил горечь, добавив голосу раскаяния. — В девку мне переодеваться ух сладко!

Ага, просто безобидный извращенец, верим. Забив на попытки допросить шпиона — на то умельцы найдутся, и не завидую я сейчас «трансу», прямиком в пыточный подвал отправится — я принялся купировать возможные дальнейшие проблемы с чужаками:

— Отныне на кухню никого, кроме работников и приглядывающих за ними дружинников не пущать, ежели не будет на то специального указа! К концу седмицы повелеваю устроить систему пропускную. Каждый работник и каждый заступающий на дежурство дружинник должен специальную бумагу получить, с подтверждением его право на кухне находиться! В пропуске — имя да короткое описание внешности, дабы дружинники, что на входе станут, сразу могли понять, что бумагу сию ее хозяин кому другому не передал.

И вообще надо к Государю на поклон идти, масштабировать пропускную систему на весь Кремль. И КГБ какое-нибудь формировать нужно — мир развивается и усложняется, и учета с контролем надо бы прибавить.