Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 19

Корзина под ногами с привычным, мягким качком оторвалась от земли и медленно понесла нас с Уразом и экипажем в небо. Заметив, что впервые взлетающий над земной твердью пасынок цепляется за вплетенные в корзину кожаные ремешки до белых пятен на костяшках, а смотрит совсем не туда, куда надо, я аккуратно положил ему руку на плечо:

— Вниз потом насмотришься. Сначала — в стороны.

Сделав над собой видимое усилие, Ураз глухо ответил:

— Да, отец!

И принялся смотреть куда надо — по сторонам. Да еще и руку одну с ремешка убрал, показать, насколько ему не страшно. Молодец.

«Стороны» опускались гораздо медленнее куска земли прямо под нами, принимая в пути этакую «трехмерность» и позволяя увидеть больше. Леса, речушки, синяя лента Днепра, вражеская армия на холме…

— Ничего себе! — восхищенно выдохнул Ураз, жадно скользя глазами по панораме.

Дав пацану спокойно полюбоваться в пути, я махнул экипажу рукой — «достаточно», и набор высоты плавно прекратился. Крепящая нас к телеге веревка принялась натягиваться — «второй номер» флажком передал мою команду и на землю. Мягкий, привычный мне и непривычный Уразу толчок в момент, когда веревка выбрала слабину, заставил пасынка схватиться за ремешки с новой силой и — правильно! — посмотреть прямо вниз.

Потешный такой — устыдившись своего страха, он полыхнул ушами, отпустил ремешки, опустил руки и продолжил смотреть на такую далекую землю. Молодец.

— Насмотрелся на телегу? — хмыкнул я. — Давай теперь на интересное поглядим.

— Да, отец, — обрадовался Ураз тому, как ловко «скрыл» страх.

— Сперва давай на наших посмотрим, — я подыграл, указав рукой вниз и немного вперед. — Мы сейчас в арьергарде. Сие — центр нашего войска. По плану сюда придется основной конный удар Сигизмунда. Расскажи, что ты видишь.

Ураз пару минут смотрел на центр — не столько разглядывая его целиком, сколько пытаясь понять, что я от него хочу. Я не торопил — моим словам он поддакнет, но примет на веру, а я хочу проверить и развить уровень понимания. Лучшего места, чем здесь, для этого не найти: мы над схваткой, мы готовимся наблюдать процесс целиком, а не конкретную рубку в конкретном месте, и способность к такому очень легко применяется к другим сферам человеческой деятельности.

— Крепок, — решился начать ответ Ураз. — Щиты, рогатины, телеги спереди — это полякам привычно, но непривычно, что это повторяется. Часть первой волны авангарда наши стрельцы постреляют, часть разобьется о преграды, часть — поднимут на копья. Потом, быть может, пробьют передок, да только каждый раз повторять придется.

Кивнув — твердое «хорошо» — я велел:

— Запоминай термин — «эшелонированная оборона».

— Запомню, отец.

И он запомнит — «новоязы» ему нравятся.

— Теперь давай далее, — указал я левее.

— Наш левый фланг выглядит рыхлым скоплением легкой конницы, — заметил Ураз. — Я бы на месте Сигизмунда ударил именно туда, а не в центр. В чем секрет? — посмотрел он на меня.

— Давай подумаем вместе, — предложил я. — Главное ты уже озвучил: левый фланг выглядит самым слабым. Другое главное мы знаем — ни Государь, ни воеводы дураками не являются.

Ураз вновь посмотрел, подумал пару минут и поделился:

— Это — наживка. Легкой коннице не нужно стоять стеной — достаточно с боями отойти по знакомым тропам между пойм и болот. А левый край центра укреплен не хуже переда.

— Молодец, — потрепал я пасынка по волосам. С земли кажется, что пройти там можно, но мы, сверху, видим, что пройти и впрямь можно, но только один раз. Теперь погляди туда, — указал направо.

— Засадный полк даже не видно! — заметил Ураз то, что скрыто от глаз.

— Крадутся наши, и полякам их и подавно не видно, — кивнул я. — Теперь — это, — подвел пасынка к противоположному краю корзины и указал вниз.

— Огневые войска, — кивнул пасынок. — Добьют?

— Должны, — кивнул я и повел Ураза обратно. — Теперь давай обратим взор на врагов.

— Их баллисты стоят в авангарде, — озвучил увиденное пасынок. — А наши дирижабли потихоньку плывут прямо к ним!

— Шансы сжечь их есть, но только с Божьей помощью, — кивнул я. — Дирижабли — наш… — блин, а в карты-то на Руси не играют. — Наше преимущество, — исправился. — Но преимущество не гарантированное и капризное. Получится — отлично, нет… — пожал плечами. — Их в генеральном плане сражения воеводы и не учитывали. Воздух — большое, важное, но капризное пространство. Владеть им — лучше, чем не владеть, но по-настоящему все решится на земле. Смотри дальше.

— Тяжелая конница, легкая конница, спешенная шляхта… — перечислил рода войск Ураз. — Красиво стоят. Ровно. И высота за ними, но высота земная, — отказался изымать дирижабли из общего уравнения.

Понимаю — обидно пацану, что такая классная штука, вышедшая из-под рук его отчима, даже не учтена в генеральном плане.

С земли раздался звук рожка. Громко — нашего. Следом — едва слышно — звук рожка вражеского. Наше войско осталось неподвижным за исключением арьергарда, где маленькие с такой высоты люди принялись суетиться у маленьких баллист. Параллельно часть нашего «легкого» левого фланга выпустила в поле пару протуберанцев — немногочисленных отрядов «застрельщиков».

— Начинается! — оживился Ураз.

Сигизмунд начал правильно — с пушек и баллист, думая, что высота обеспечивает ему преимущество. Огненные горшки и ядра полетели в нашу сторону, но первые разбились на безопасном расстоянии, а вторые успели растерять силу пока перепахивали поле и катились по нему тяжеленными мячиками.

— О, попали! — хохотнул я, увидев бессильно упершееся в павезу ядро.

Остальные даже до сюда не добрались.

Пока Сигизмунд перезаряжался, в небо взмыли наши горшки, а легкая конница продолжила свой путь по полю.

— Долетают! — обрадовался Ураз, увидев как полыхнуло среди «спешенной шляхты», а та бросилась врассыпную, не желая стоять рядом с превращенными в факелы сослуживцами.

Я не стал обламывать пацана тем, что попадание — единичное, а остальные горшки большей частью таки не долетели, а парочка — перелетела, угодив в полюшко позади Сигизмундова арьергарда. Да и прав в своей радости Ураз — наши баллисты сильнее польско-литовских, и теперь с каждым залпом горшки будут наращивать меткость и наносимый урон.

А дирижабли-то плывут. Медленно, но неотвратимо, и я полагаю, что многие шляхтичи нервничают, глядя на большие темные пятна в небе, от которых непонятно чего ждать.

Второй залп поляков был лучше — горшки пролетели дальше и кучнее, но лишь задымили большой кусок пустого поля в доброй сотне метров перед нашим центром. Ядра — без изменений. Правильно мы предельную дальность «высокотехнологичного» оружия Сигизмунда рассчитали. Ну а наши горшки…

— Если они так и будут стоять, ты их просто сожжешь! — заметил критически важный момент Ураз.

— Верно, — ответил я. — Но не я, а люди наши. Я дал Руси инструмент, но пользоваться им она научилась сама. Сейчас — самый интересный момент, Ураз. Момент, когда у нас есть редкая возможность влезть в головы наших врагов.

— Я не понимаю, — виновато признался пасынок.

— Объясню, — улыбнулся я. — Гляди: третий залп наших баллист частью пришелся в ряды тяжелой конницы. Там — самые богатые и важные шляхтичи. Они привыкли сметать врагов мощным таранным ударом. Привыкли, что арматура на них и лошадях их защищает. А теперь они вынуждены стоять и смотреть, как сгорают заживо их друзья. Их охватывает гнев и жажда мести.

— И страх?

— И очень большой страх, — с улыбкой кивнул я. — Причем страх не самой смерти, а смерти вот такой: когда ты даже в бой не успел вступить. Это — важнейшая для Сигизмунда часть войска. Король и его воеводы понимают всю пагубность пустого стояния не хуже нас. А теперь еще и наши «застрельщики» добрались до врага — смотри, дразнят.

Ураз немного посмотрел как пара неплотных, мелких «пачек» конных лучников бегает перед польским авангардом, постреливая из луков. Урона физически почти не наносят, сами гибнут от выстрелов польских пищалей, луков и пушек, но, прости-Господи, «разводят» врага на трату картечи и ядер без особой пользы: наши намеренно держатся как можно дальше друг от дружки. «Разводят» на боеприпасы и очень сильно треплют шляхетские нервы.

— Сверху летит, спереди летит, — продемонстрировал понимание Ураз. — Легкая конница для тяжелой не враг, а добыча, и скоро даже без приказа кто-нибудь выйдет в поле

— Армия, которая действует сама, не дожидаясь приказов — плохая армия, — кивнул я. — А командир, который не отдает приказов вовремя — плохой командир.

Еще один «обмен» горшками — почти все наши угодили в скопления людей, пристрелялись мужики — вызвал в польском стане обильные звуки рожков и выдвижение вперед тяжелой конницы. Сначала — медленное, разрозненное, но неизбежно набирающее скорость и плотность.

— Они метят в центр! — взволнованно заметил Ураз. — Они догадались, что слева — ловушка!

— Шляхта воюет много веков, — кивнул я. — И их воеводы настолько хороши, что наша примитивная ловушка сработала даже лучше, чем если бы конница попробовала атаковать левый фланг.

Наши мужики у баллист не стали пытаться обстрелять блестящую металлом польско-литовскую волну, несущуюся через поле и правильно не отвлекающуюся на наших «застрельщиков». Приказ такой — пытаться наносить максимальный урон врагу, а не играть в меткость.

— «Ба-бах!!!» — расцвел в правой части польского «баллистического» авангарда исполинский огненный цветок, поглотивший половину баллист и несколько сотен людей.

— Что это⁈ — аж подпрыгнул от возбуждения Ураз, немного тряхнув наш шар. — Туда же не попадали!

Иронично улыбнувшись, я объяснил:

— Это — последствие чьей-то мелкой ошибки, обернувшейся большой бедой. Мы огонек давно варим, храним да пользуем, и поэтому знаем, где может случиться ошибка. Знаем, и оттого не допускаем. Польский огонь — молодой да ранний, и обращаться с ним Сигизмундовы люди покуда не научились. Запоминай термин — «техника безопасности».

Ожили наши пушки, с ладной, растянутой на пару секунд канонадой отправивших во вражескую волну россыпь ядер. Как и всегда, большая часть мимо, но, тоже как всегда, попавшие ядра проделали огромные кровавые просеки. Ну а пушкари после первого залпа сразу же бросились заряжать картечь. Благодаря картузам и выучке, артиллерия успела дать еще три залпа, а четвертый зазвучал одновременно с треском стрелецких пищалей. Как ни странно, главный враг тяжелой конницы — она сама: первые ряды мрут, падают, а копыта несущихся следом лошадей спотыкаются, увеличивая «кучу-малу».

— Совсем не как в «Песне о Роланде», — тихо заметил Ураз, со сложным выражением на лице наблюдая мясорубку перед первым эшелоном обороны. — Там конница идет стеной и заканчивает битву одним ударом.

Первая волна конницы к этому моменту успела полечь полностью, вторая — «разрядить» собой рогатины и поспотыкаться о сослуживцев. Третья смогла «вгрызться» в наш центр, уперевшись во второй эшелон обороны и завязнув там. Мы далеко и высоко, но даже отсюда видно, как красивый таранный удар в точке соприкосновения с грамотно выстроенной обороной превращается в классику войны: кроваво-грязный хаос, в котором что-то красивое способен разглядеть только больной.

Повернувшись ко мне, впервые увидевший битву во всей ее неприглядности Ураз заметил:

— Это — не рыцарский бой.

— Это — не рыцарский бой, — кивнул я. — Это — уже почти война Нового времени. Война, в которой доблесть, храбрость и честь впервые со времен Рима проигрывают дисциплине и инженерии. Это — зона ответственности воевод и наша. А там, внизу, решает упорство обычных воинов. Сейчас там, в центре, среди десятка русичей стоит один наемник с Запада, и от этого все русичи как один думают «уж если немец стоит, мне и подавно стоять нужно». Храбрость, доблесть, честь, таранный удар — это красиво в рассказах и книгах, и это работало многие века. Но сейчас война — это тяжелый, кровавый, изнуряющий труд, и таковой она останется очень надолго. Гляди! — указал Уразу на польский стан.

Там, среди дымов и пламени, началось движение: «спешенная шляхта» и конница полегче со звуками рожков двинулись в атаку, причем разделившись так, чтобы не пройти под успешно преодолевшими половину расстояния до цели дирижаблями. Армия разошлась, баллисты отодвинули, но шатер свой Сигизмунд перенести с траектории не захотел — демонстрирует, насколько ему не страшны какие-то там грековы летучие поделки.

Правый и левый дирижабли в соответствии с инструкциями принялись смещаться, оказывая на врага моральное давление и надеясь сбросить на скопления людей свой огромный боезапас, а центральный продолжил «целить» в Сигизмундову ставку.

Вот теперь наши баллисты сменили угол — пехота гораздо медленнее конницы, поэтому немного ее «обработать» сам Бог велел.

— Это — агония! — заявил я. — Поляки идут в атаку не потому что хотят, а потому что нельзя стоять. Таранный удар провален, центр наш стоит и перемалывает врагов, а к моменту, когда до нас дойдут спешенные и легкие поляки, тяжелой конницы уже не останется, а центр — все так же крепок. Сейчас они идут и подбадривают себя, мол, лишь бы до врага добраться, но это — конец. Не только потому, что враги кончаются физически, а потому что контроль битвы целиком за нами. Послушай рожки.

В трескотне пищалей, пушечных выстрелов, криков и звоне металла рожки были хорошо различимы. И наши, редкие, управляющие ротацией в центре, и польские — по всему полю, частые, разрозненные, вызывающие лишние перестроения и движения бредущей через поле пехоты.

— Командуют не воеводы, а сотники! — догадался Ураз. — Кто во что горазд!

— Запоминай термин — «потеря управляемости», — обогатил я его словарь. — Все поле в дыму, огне и трупах, над ухом жужжит смерть, врагов еще даже не видать. Стратегически, как единое целое, армия Сигизмунда уже не существует, а разрозненная тактическая возня отдельными частями редко приводит к успеху.

Ураз слушал, но глаза его смотрели не на меня, а на самый левый дирижабль, который успешно пересекся траекторией с «пачкой» сотни в три пехотинцев. Последние, само собой, на угрозу отреагировали направленным в небо треском огнестрела, стрелами и арбалетными болтами. Гондола крепкая, перед битвой мы дополнительно укрепили ее дно, и с такого расстояния, даже если кто-то попадет, урона экипажу не будет. Мелкие дырки в баллоне — это проблема, но вылезет она не сразу: даже сотня мелких дырочек не заставит дирижабль рухнуть на землю, а их поляки наделали сильно меньше.

Огрызнулся летучий корабль знатно. Руками горшки нынче экипаж не сбрасывает, а тупо дергает рычаги бомболюков — один на носу, другой на корме. Горшки «малого объема» аки горох посыпались на головы пехоты, причем не в одно место, а в движении, узкой, но длинной полосой.

Увидев, как пара сотен людей в мгновение ока превращается в мечущееся от боли, объятое пламенем существо, Ураз побледнел и зажмурился. Пока горели поляки вдалеке — это было как в «морской бой» играть, на счет и попадания. Возня в центре пасынка проняла, но рукопашная стенка на стенку — штука при всем отличии от рыцарских романов понятная. А вот здесь, в зоне хорошей, не дающей отдельным людям сливаться в «реки», видимости…

— Запомни это, сын, — тихо попросил я. — Запомни не как страх, не как чужую боль, а как истинное лицо войны. Мы, хозяева Мытищей, служим русскому Государю. Войну мы терпим как неизбежное зло, и делаем так, чтобы Русь несла меньше потерь. А это возможно только вот так, сжигая и разрывая в клочья сотни и тысячи наших врагов. Если бы ты сейчас не ужаснулся, я бы считал тебя дурным человеком. То, что ты видишь — жестоко и страшно, но важно помнить, что это — тяжелая, грязная, неприятная, горькая, но необходимая работа.

— Я знаю, отец, — поморщившись, соврал Ураз.

Но это полезное вранье, ибо направлено внутрь себя. Дирижабль правый тем временем понял, что его траектории не суждено пересечься с пехотой, и вернулся на старый курс — к остаткам баллист, медленно и неуклюже пытающейся расползтись по местности артиллерии и Сигизмундовой ставке. Одновременно первые пехотные и легко-конные «пачки» врагов достигли наших укреплений, и, сильно поредев от картечи, пуль и стрел, вступили в заведомо проигранную рукопашную. Наш левый «легкий» фланг по звуку рожка двинулся вперед, чтобы обстреливать врагов с боку, помогая центру стачивать врага и вносить хаос в их ряды. Ну а вдалеке, из лесочка, появились первые всадники «засадного крыла». Поляки это заметили, начали перестраиваться, их рожки орали без умолку, но критически опаздывали — накопившийся перед лесом «засадный полк» успел выстроиться и ладной волной ударил в не успевший приготовиться фланг польских резервов, стараясь достигнуть ставки Сигизмунда.

Совсем вдалеке появились стремительно удаляющиеся ручейки и пятна: Король Речи Посполитой покинул свое войско. Почти сразу после бегства короля поляки по всему полю затрубили отход, и часть войска, надо отдать должное, принялась отступать вполне организованно. Центр наш тем временем закончил перемалывать польское «ядро» и организовал проходы, по которым на поле хлынули наши конные резервы, чтобы помочь «левофланговым» добить и повязать проигравших битву врагов.

— Победа, — озвучил очевидное Ураз, и в этот момент благополучно добравшийся до Ставки центральный дирижабль без всякой надобности сбросил на лишенный хозяина шатер весь свой боезапас.

Армия — это когда приказ выполняется даже тогда, когда в нем пропал смысл.