Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 12

Интересно получается — в поход мы с Захарьиными одинаково докторов брали, и опыт те получали вроде бы одинаковые, и с самими Захарьиными (а тем более с Государем) я разговаривал неоднократно, имею на руках конкретную и очень репрезентативную статистику по проценту выживших «трехсотых» на столах моих и чужих эскулапов, но… Но им как-то не интересно оказалось своим врачам командовать у моих учиться — регалий-то у «ихних» поболее оказалось.

Что ж, тут каждый сам себе злобный Буратино — очень быстро «натянуть» медицину на всю Русь не получится, это очень долгий процесс, и лучшее, что я могу сделать — это через пару лет, когда поместье мое окончательно на ноги встанет, основать и запустить в работу первый медицинский университет Руси.

Бессознательного Данилу я вчера забрал с пира и увез в Мытищи. Нехорошо так-то, у меня еще кухонно-бухгалтерские дела остались, но никуда не денутся — жил без меня Двор Государев, и еще поживет, пока я спасаю остатки руки его Дворецкому.

О плохом состоянии последнего говорит хотя бы то, что всю дорогу — в случае необходимости тащить телегу это часов пять при хорошем ходе — он оставался в бессознательном состоянии. Рану я еще в Кремле, командуя тамошними лекарями, размотал, и понял, что дело плохо. Ну как «плохо» — думаю, у Данилы и без меня были некоторые шансы выжить, но я решил, что накопившейся кровопотерей — часов шесть по капельке Дворецкий Всея Руси «вытекал» — беда не ограничится: лекари его себе даже труда извлечь из ранок остатки костей не дали, и даже не промыли нормально. Полагаю, пока кровило, потенциальная зараза закрепиться в ранах не могла, но теперь, когда кровотечение остановлено, может и загнить.

Надо будет подсуетиться на тему дежурного медика, которого буду на всякий случай таскать с собой. Вот вообще доверия к Захарьинским нету! Даже еще в Кремле ими полученное от Никиты указание делать как Грек велит заграничных профессионалов не смутило, и они добрых минут десять саботировали процесс спорами. Напугав младшего Захарьина тем, что Данила такими темпами помрет, я злорадно охарактеризовал их медиков «дурачками книжными», временно привел Дворецкого в чувство адской болью от моей неумелой промывки спиртом его ранок (к счастью, он почти сразу вырубился обратно), потом наложил жгут тупо перед кистью (лучше раз в часик ослаблять буду, авось не вытечет вся жизнь), уложил на телегу и повез к себе. Никита, само собой, братика в беде бросить не захотел, поэтому поехал с нами.

Путь я коротал запугиванием младшего Захарьина неисчерпаемым списком проблем, от которых может загнуться старший:

— Лихорадка, заражение крови, от гнили, от столбняка, от истощения, от гангрены…

Большая медицинская энциклопедия — это главный сборник ужастиков в истории человечества!

И, само собой, высказывал недовольство их, Захарьинским, поведением:

— Дубы вы, при всей любви моей к вам, Никита, и лекари ваши такие же. Помнишь, сколько раз вы с Данилой от меня аки от мухи назойливой отмахивались?

— Помню, — вынужден был признать он.

— А теперича — вон, брат твой от собственного дубоумия помереть может, упаси-Господи!

Перекрестились.

— Сидел, терпел, показывал силушку духа богатырскую. Полвека прожил, столько всего повидал, а все туда же — со стойкой каменной рожей сидел да вытекал себе потихонечку.

— Данила — он такой, да, — со вполне понятной гордостью за старшего брата кивнул Никита. — А эти чего за нами поперлись? — с недовольством посмотрел в хвост нашей колонны.

Англичане тоже с нами увязались.

— А это я с ними про торговлишку поговорю, — объяснил я. — Много у меня диковин нынче, пусть посмотрят, так сторговаться проще будет.

— Данила помирает, а ты про торговлишку, — расстроился Никита.

— И ты когда помирать будешь, я про торговлишку думать буду, — пообещал я.

— Данила персты отдал за то, чтобы ты, Грек наш сердобольный, поменьше о Шуйских горевал, — напомнил он.

— И на стене мы с Данилой супротив всей Степи стояли, — кивнул я. — Все помню, Никита. Видишь же — к себе его везу, потому что в иных местах и впрямь помереть может. За все добро, что от людей к себе вижу, стараюсь добром и платить, да с прибытком.

Поняв, что перегнул, Никита поморщился, не нашел в себе сил извиниться и сделал вид, что ему срочно нужно о чем-то потолковать со своими дружинниками, отъехав от меня, чтобы не возвращаться до конца пути.

Доехали нормально, время от времени ослабляя Даниле жгут и давая крови немного вытечь и напитать уцелевшую часть руки. Перепуганная чем-то супруга встретила меня у входа в двухэтажное прямоугольное бревенчатое здание с табличкой «Поликлиника».

У нас везде таблички.

— С возвращением, любимый муж мой, — София как положено поприветствовала главу семьи поклоном, но на ее лице читались далекие от радости воссоединения эмоции. — Могу ли я поговорить с тобою?

— Привет. Потом, надо Данилу спасти, — спускаясь с лошади, ответил я. — Ступай в терем, об ужине нам с Никитой и англичанами позаботься.

Патриархат, если ты мужик, штука прекрасная — жена поклонилась и покорно ушла в терем заниматься своими обязанностями, не став компостировать мне мозги прилюдно. Но не обольщаюсь — объясняться придется долго и не один день. Если, конечно, грубой физической силой не убедить помолчать, но это точно не ко мне.

Благодаря ушедшему вперед гонцу, сменившему в середине пути лошадь на предусмотрительно мной размещенной с благословления государственного аппарата почтовой станции (скоро и трактир к ней пристроим, маршрут будет не сильно длинный, но многолюдный, как минимум покушать русичи с удовольствием будут останавливать — кухня-то «греческая», особо вкусная), к приему пациента все было готово. Одетые в белые халаты изумляющего средневековых русичей образца врачи малой квалификации аккуратно уложили Данилу на носилки и потащили внутрь.

Внутренние помещения качественно побелены во славу стерильности. У входа обязательно нужно переобуваться в чистые, после каждого использования стирающиеся тапочки. Запах еще хуже хлорки: смесь щелока, спирта и уксуса.

Длинный коридор с накрытыми белыми тряпицами скамейками и двери по обе его стороны. Ну поликлиника! Посетителей встречает гардероб, открытый даже летом. Сидят здесь двое: крепкая пятидесятидвухлетняя старушка Матрена и десятник Василий. Цель последнего — заставлять посетителей надевать выдаваемый Матреной халат и снимать грязные шмотки. Должность считается очень почетной: услугами поликлиники успела воспользоваться не одна сотня человек, и все понимают, насколько она важна.

Пока Данилу несли по коридору в «неотложную хирургию», я, остановив Никиту рукой, объяснил:

— Дальше в пылище и грязище нельзя, пойдем переоденемся, — и повел младшего Захарьина в служебную дверь в раздевалку для «випов». — Верхнее сымай, исподнее можно оставить, — добавил инструкций и принялся переодеваться сам, в белые штаны и белую рубаху с белой же шапочкой и медицинской маской.

— Чудно́, — растерявшийся от удивления и уставший после долгой скачки, сдобренной «скачкой» эмоциональной Никита не нашел в себе сил перечить и открыл украшенную серебряной вязью (для «випов» же!) дверь дубового шкафчика.

Переодевшись, мы отправились вдоль коридора. Никита хотел побыстрее, но я придержал его за руку:

— Зачем у лекарей над душою стоять? Не спеши, дай им сделать свою работу. Лука Савельевич — одна из удачнейших моих находок. Настоящий самородок из Пскова. Он был хорош уже тогда, когда мы познакомились больше года назад. Он ходил со мною в поход и сохранил жизни и конечности сотням людей.

— Лишь бы Данила не помер, — с трогательной надеждой вздохнул Никита.

— Но Лука Савельич только помогает, — продолжил я. — Заниматься рукой Данилы будет Семен Андреевич. Он до Царьграда не ходил, а сначала в старом моем поместье трудился, а затем — здесь. У нас лесопилки, лесоповал, плотницкие работы да кузнечное дело. Представь, сколько обрубков перстных ему врачевать пришлось?

Кивком дав понять, что способен колоссальный опыт Семена Андреевича представить, Никита заметил и прочитал табличку:

— «Родильное отделение». Бабки-повитухи там?

— Пяток есть, но они не «бабки», а дамы средних лет, — ответил я. — И роды они не принимают, а заботятся о новорожденных в соответствии с инструкцией. Роды мужики-лекари принимают.

— Срам какой! — проявил инерцию мышления Никита.

— Срам Господь простит, а когда бабы не дома, с повитухами рожают, а здесь, в отделении родильном, под приглядом нормальных лекарей и в чистоте, матерей и младенцев мрет сильно меньше, — объяснил я. — Наблюдения мы вели, начали еще там, в посаде монастырском. Продолжили здесь, в деревнях. Страшная очень картина получилась, Никита — от трети до половины деток мрут и до годовалого возраста не дожив. В основном — в первые после родов месяцы. Матерей родами поменьше помирает, из сотни две-три, но и это многовато. «Родильное отделение» наше — настоящее чудо. Здесь на свет появилось уже сорок три человечка. Умер, Царствие ему небесное, — перекрестились. — Один, потому что не доносила его мама, на шестом месяце разродилась. Еще трое померли потом, слабенькие были. Ежели такие роды, как в нашем отделении, по всей Руси развернуть, держава получит колоссальный прирост новых крестьян, солдат и ремесленников.

Потребителей, которые очень нужны в том числе и лично мне. Увы, природу на нынешнем уровне развития медицины даже с моим участием не обманешь, продолжат слабенькие младенцы от микробов да инфекций помирать, но даже банальная стерильность при родах позволяет отвесить естественному отбору нехилый пинок.

— Супруга твоя, полагаю, после возвращения из похода непраздна стала? — спросил я.

— Как у всех! — хохотнул Никита. — Понял тебя, Гелий. Привезу Людмилу сюда, ежели позволишь.

— Не «позволю», а буду очень рад, — улыбнулся я. — Горько это, когда едва зажженное пламя жизни первый же сквознячок гасит. Хочешь зайдем ненадолго?

— Очень горько, — признал Захарьин и ответил на мое «зайдем» действием, взявшись за дверную ручку родильного отделения. — Да нет греха в младенцах, прямо к Господу уходят, слава Богу.

Перекрестились и зашли. Родильное отделение включает в себя несколько помещений. Первое, понятное дело, «рожальня». Второе — маленькое «общежитие», где мамы с детками проводят первые, самые опасные дни, под наблюдением лекарей. Третье — небольшое, с вечно кипящими котелками, там обрабатывается и хранится инвентарь.

— Криков нет, значит можно зайти, — шепотом поведал я Никита и открыл дверь в «рожальню».

Небольшое помещение с тремя столами-лавками с характерными подпорками для ног. Окна — на высоте человеческого роста, чтобы любопытные не заглядывали. Освещать такое важное место помогают «прото-керосинки», актуальные для всей поликлиники лампадки со стеклянными колпаками и металлическими отражателями. Керосин у нас получается вонючий, и я даже не уверен, что его можно называть «керосином», но работает хорошо.

— Чистота — это основа, — пояснил я Никите. — Грязными руками туда, где кровь и раны, нельзя ни в коем случае. Одни только чистые руки лекаря уже спасают многие жизни, и это — только начало.

Мы вернулись в коридорчик.

— В общежитии сейчас три пациентки с младенцами, поэтому туда не пойдем, — заявил я. — А здесь, — указал на дверь «чистильни». — Инструмент лекарский да тряпицы чистые, смотреть незачем.

Тут мы услышали многократно приглушенный дверьми рёв.

— Данила от того, что в его ранах копаются проснулся. Да погоди ты! — придержал попытавшегося сбежать Никиту. — Не спеши, все будет хорошо. Идем к Даниле, но так же, потихонечку.

Когда мы вернулись в главный коридор, крики превратились в приглушенные стоны. Нету обезболивающего, поэтому приходится жестко фиксировать пациентов на операционном столе и совать им в рот смягченную войлоком — чтобы зубы не крошились — палочку.

— А сверху чего? — поинтересовался Никита.

— Весь второй этаж называется «стационар». Туда мы помещаем хворых, чтобы пригляд за ними держать да лечить. Сейчас он, слава Богу, на две трети пуст, но поместье растет, поэтому с запасом строили.

— И Данилу там запрешь? — нахмурился на меня Никита.

— Незачем, — улыбнулся я сквозь маску. — В горнице гостевой моей полежит.

Стоны начали перемежаться матюками и просьбами Господу за оные простить. Крепка Вера в Даниле, даже в такой ситуации о ней не забывает.

— Процедурная, — указал я на дверь справа. — Перевязки, промывание и прочее здесь делают. Даниле завтра утречком там побывать придется, а потом вечером, и так дня три хотя бы, чтоб рука не загнила.

— ТВОЮ БОГА ДУШУ МАТЬ, ПРОСТИ-ГОСПОДИ! — раздался из «неотложки» богатырский рёв.

— Ежели так орать может, стало быть не помрет, спаси и сохрани, — перекрестился Никита, порадовавшись громкости.

— Не помрет, — согласился я. — Здесь зубы дергают, а тут два кабинета для первичного осмотра тех, кто с хворью пришел, — продолжил экскурсию. — Ежели впрямь хворает, а не из любопытства на поликлинику поглазеть пришел, лекарь назначает ему лечение и отправляет жить на второй этаж.

— И много любопытных? — заинтересовался Никита.

— Поначалу валом перли, — хохотнул я. — Еще больше, чем в теплицу, но теперича только самые отчаянные приходят — научили время лекарское зря не тратить.

Половинку такой хорошей зарплаты штрафом за симуляцию хвори терять очень неприятно.

— А с теплицей что? — хмыкнул Захарьин.

— Понять людей можно — многие из них окромя старенького храма деревянного в деревеньке своей ничего не видали, а тут целый здоровенный стеклянный дом, а в нем растет чего-то. Интересно очень.

— Понимаю, — кивнул Никита.

Сомневаюсь, если честно, но пусть будет так.

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул. Небольшое помещение с большими окнами — свет здесь критически важен! — было оснащено парочкой накрытых белыми простынями лавок-столов. Правый, ближний к двери, был занят Данилой, руки и ноги которого были зафиксированы кожаными ремнями. Паре врачей ассистировала парочка врачей «малой квалификации» — один держал голову Данилы, другой — его пострадавшую руку.

На стенах — густая россыпь ламп, под ними — шкафчики для инвентаря. Около стола — металлические тазики для инвентаря «отработанного». Полагаю, где-то в конце XIX века «естественным образом» такие операционные образоваться должны были, а мы справились в середине XVI-го.

— Перевязать осталось, Гелий Далматович, — заметил меня Семен Андреевич, низенький «дворф» с мощными волосатыми ручищами, одетый в халат, шапочку и со специальной маской на лице, которая скрывает не только рот с носом, но и бороду. — Можете заходить.

Ассистент его главный и один из лучших наших хирургов по «ранам покруче» Лука Савельевич вежливо нам поклонился. Контраст — Лука высокий и тощий, и руки у него тонкие, с длинными, изящными пальцами. Поклонившись, он вернулся к делу — подал главенствующему сейчас Семену Андреевичу ёмкость с нашей фирменной целебной мазью.

Основа — баранье сало, тщательно очищенное и вываренное до белизны. В него добавлен порошок тысячелистника, которые неплохо помогает сворачиваться крови. Еще — порошок календулы, природное противовоспалительное. Перед применением приходится греть, иначе очень вязкая.

— Брат, ты жив! — обрадованный Никита подошел к Даниле.

Зафиксированная руками младшего врача голова не позволила повернуться, поэтому старший брат покосился на младшего:

— А с чего мне помирать-то?

— Не с чего! — радостно покивал тот.

— Ссс!.. — зашипел Данила, когда Семен Андреевич начал накладывать мазь. — Чудно́ у тебя здесь, Гелий, — отвлекся от боли при помощи меня.

— Чудно́, — вместо меня ответил Никита. — Как на ногах стоять сможешь, посмотри остальную по-ли-кли-ни-ку, — старательно выговорил новое для себя слово.

— Ишь ты, «поликлиника», — фыркнул Данила. — Все у тебя, Гелий, не как у людей.

— «Как у людей» неинтересно, — улыбнулся я, стараясь передать улыбку мимическими мышцами у глаз. — «Как у людей» — значит раз за разом повторять одни и те же ошибки. В будущее нужно метить, по дарованному Господом праву демиурга. Ежели бы предки наши сим не озаботились, люди бы так в пещерах аки дикари и жили, без Веры истинной и крепости жизни земной.

Впрочем, может оно и правильно было.