Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 4

Князь Иван Петрович Шуйский, прямой потомок Суздальских Рюриковичей, прибыл в гости на трех телегах, с дружиной в полста человек и двумя десятками слуг. Налегке приехал, считай.

Радостный «покерфейс» высокий крепкий мужик с густой бородой и в соответствующих положению шмотках — в высокой шапке и мехах, в середине июня-то! — держал идеально. Я отвечал тем же, но радости никакой, понятное дело, не испытывал — не просто так Иван Петрович приехал, и даже не ради «посмотреть как у тебя дела устроены», как звучал формальный предлог, а подбить меня сначала сменить «клан», а потом провернуть чего-нибудь мутное.

Я встретил гостя у ворот, показав уважение к главе древнего и могущественного рода.

— Рад видеть тебя, Иван Петрович, — поздоровался я.

Спешившись при помощи подставившего спину слуги — многие тут так делают — Шуйский ответил:

— И я рад, Гелий Далматович. По всей Руси о доме твоем удивительное рассказывают. Спасибо за приглашение твое.

К нему подошел черноволосый, стриженный вполне модным «горшком» пацан лет четырнадцати, худощавый и жилистый, с характерной воинско-аристократической выправкой, одетый в добрый, но без лишней роскоши, кафтан и подпоясанный поясом с ножнами кинжала. Подождав, пока паренек мне поклонится, Шуйский положил руку на его плечо:

— А это племянник мой, Федор Игоревич. Ратному делу учен, письму, счету, Слову Божьему.

Ага, хороший друг-шпион для Ураза. Я не против — в поместье для меня секретов нет, везде мои глаза и уши, и все разговоры пацанов мне перескажут. Проверим, насколько пасынок понимает что можно говорить, а что нельзя, и при необходимости аккуратно и растянуто по времени этот изъян характера исправим.

— Рад тебе, Федор, — кивнул я подростку и вернул внимание на Шуйского. — И вообще таким гостям всегда рады, — соврал от всей души.

Ворот у нас покуда не завелось — здесь-то уж точно с укреплениями можно подождать, тем более врагов пока не осталось — поэтому я повел гостей за собой по обычной дороге, ведущей к моему поместью и площади перед ним, где со мной соседствуют «вип-избы».

— По генеральному плану строили, — хвастался я по пути. — Широкие улицы и переулки, тяготеющие к прямым углам удобны для езды, а при пожаре огню будет не так сподручно перекидываться на иные строения.

— Толково, — признал Иван Петрович, с интересом крутя башкой.

Пяток идущих позади нас, прилично одетых людей, крутил головами еще активнее — полагаю, Ивановы «мудрецы», опыт перенимают. Пускай перенимают, мне не жалко.

Площадь была выложена камнем, в центре ее, в просторной клумбе, стоял благополучно вписанный в окружение дуб, рядом с которым дали всходы посаженные цветочки. В палисадниках избушек — черемуха с сиренью, пока чахлые, но скоро разрастутся и сделают красиво. Похорошеют и бараки дружины — плющом порастут, а черен энное количество лет перестроятся в каменные.

Площадь Иван Петрович оценил: камни лучше сырой земли, а выглядит необычно. Может и отгрохает себе такую же или переосмысленную.

— Под храм местечко? — догадался Шуйский, указав на огороженный маленьким, чисто декоративным заборчиком, поросший травой пустырь напротив моего терема.

— Так. Тяжко без храма, сейчас за конец июня и половинку июля жилье для мастеров Цареградских достроим, да с Божьей помощью дружно за храм примемся. Колокола да купола заказал уже, на днях и камень привезут.

— Правильно, — одобрил Иван Петрович. — А то знаешь, как на Руси говорят?

— Как? — заинтересовался я.

— Все, мол, у Грека — так тебя, Гелий Далматович, народ зовет, ты уж не серчай…

Я кивнул — знаю, не серчаю.

— … Складно, да товары у него добротные, а храма, говорят, строить не хочет.

— Спасибо, что рассказал, — честно поблагодарил я. — Ничего, всем не угодишь, всегда народ найдет за что поругать.

— Это верно! — хохотнул Шуйский.

Мы вошли в дом, где нас встретили Софья, Ураз и Андрюшка на руках у матери. С моей семьей Шуйский знаком, к Захарьиным-Юрьевым, даром что враждуют родами, захаживал, поэтому они быстренько раскланялись друг с дружкой.

— Федор, — привлек я внимание подростка, шагнул к Уразу и отзеркалил Шуйского, положив руку на плечо пасынка. — Это сын мой, Ураз Гелиевич.

Нафиг мне пасынок с отчеством «Барашевич»? Я же ржать каждый раз буду. Свидетельство о рождении меня не нужно в силу отсутствия оного, я своей семье с поправками на некоторые в основном церковные юридические ограничения полноправный хозяин. Самого Ураза я об этом, впрочем, спросил, и он без раздумий согласился.

Ну побаивается, и страх этот за пару дней не изжить.

— А это — Федор Игоревич, — представил Уразу младшего Шуйского. — Покажи ему чего-нибудь интересное, да пообедать не забудьте.

Пацаны ушли, чтобы забраться на лошадей и…

— … Энергетическое ядро первым делом!

…отправиться гулять по поместью.

Мы прошли в горницу, сели в кресла у окошка, я велел слугам нести обед, а Шуйский своим — подарки. Нормальный, стандартный даже набор приятных сувениров для человека, у которого все есть: Евангелие XIII века (репутация «книжника» у меня имеется), добротный меч (показать, что не разделяет позиции тех, кто в моей воинской доблести до сих пор сомневается — я же сначала на стене сидел, а потом в шатре Государевом. Врет, возможно, но жест все равно хороший) и всегда уместная намоленная старинная икона того же, XIII века с недавно отреставрированным бережной рукой письмом на потемневшем дереве, снабженная серебряным окладом с чеканкой тонкой новгородской работы.

— Из монастыря суздальского, — прокомментировал Шуйский, когда мы перекрестились на показанную нам слугой икону.

— Добрые дары. Спасибо, Иван Петрович. Дозволишь ли диво сие, — снова перекрестился на икону. — В храм наш будущий повесить? — улыбнулся. — А то икон Цареградских много из рук магометанских вырвали, скажет потом народ: у Грека, мол, и церковь греческая, ни единой иконы русской нет.

Улыбнувшись в ответ — шутка принята — Шуйский конечно же дал добро. Отдариться можно или сейчас, или перед отъездом гостя. Я выбрал первое.

Тоже стандарт: Цареградская икона из тех, что не жалко подарить. Тоже серебряный оклад, но совсем без резьбы. Богато украшенная, но не растерявшая от этого возможности эффективно применяться в бою турецкая сабля — трофейная, прямиком с пояса дипломата из Великой Порты. Ну понравилась мне, я и попросил, как раз в целях подарить кому-нибудь важному. Третий дар — сундучок с ассорти специй, всего понемножку, но в достаточном для трех-четырех месяцев кулинарных экспериментов количестве.

— Лепо! — похвалил саблю Шуйский, покрутив ножны, достав клинок, поднявшись с кресла и сделав пару шагов от меня к центру комнаты и проделав несколько неплохих «упражнений». — Ладно клинок поет, — вынес вердикт, отдав слуге саблю и усевшись обратно.

— Рад, что угодил.

Со специями да ингредиентами Цареградскими не жизнь пошла, а сплошное гастрономическое счастье. Грех чревоугодия отмаливаю истово, но грешен человек, несовершенен, так и норовит, собака алчная, мяса в пост пожрать. Сегодня, к счастью вторник, «глобальных» постов нет, а значит кушать можно что угодно.

Помыв руки — с подачи Царя руки теперь моют все элиты и вся армия, а часть даже эволюционировала до чистки зубов — и помолившись, мы уселись за стол с видом на саженцы будущего фруктово-ягодного сада.

Поросенок в медово-пряной глазури с кориандром, корицей и перцем заставил глаза Шуйского расшириться от удивления, а после заработать руками с ножом — нож с вилкой здесь по-прежнему предпочитаю я один, но на пирах и при гостях приходится жрать руками как все — активнее.

— Оставь местечко и для иного, Иван Петрович, — посоветовал я.

— Для этаких яств всегда найдется, — хохотнул он. — Правду на Руси говорят: лучше твоего стола не найти.

— Я через недельку в Москву еду, «лучший стол» туда, где ему и место переносить.

— К Государю, — кивнул Шуйский.

На три дня еду, потом на четыре возвращаюсь в Мытищи, и так по кругу, пока полностью рабочие процессы не отлажу — тогда моя придворная должность станет по большей части формальной. Заодно и с Царем поговорю о том о сем, это всегда полезно.

— К Государю, — подтвердил я.

— В гости, ежели время будет, в ответ приезжай тогда, встретим как подобает, — пригласил Шуйский. — Блюд таких повара мои варить не умеют, но наши, русские кушанья тож вкусны.

— Ох вкусны! — охотно согласился я. — Государь мне русичем разрешил быть, поэтому и сие со многим иным, — указал на стол. — Тож наши, русские кушанья.

— И то верно! — хохотнул Шуйский. — Сказывают, братия монастырская по всей Руси о здравии твоем каждый обед молится — кушают теперь хоть и скромно, да с выдумкою.

— Его Высокопреосвященство ко мне, Слава Богу, милостив, — перекрестились. — И о братии всей душою радеет, велел рецепты мной от отца моего унаследованные по всем монастырям разослать. Не знал, что молятся обо мне. Приятно очень.

Тоже за братию помолюсь, а за Русь в целом молюсь регулярно.

Томленый с кумином и луком барашек стал достойным продолжением обеда, а рыбка с кисло-сладким соусом на основе меда, уксуса и корицы стала великолепным завершающим аккордом.

Откинувшись на стуле, Иван Петрович сыто выдохнул и ослабил поясок:

— Хорошо у тебя, Гелий Далматович.

А то!

Василий Андреевич, дружинник с навыками «особиста», покуда не выделенный в отдельное подразделение с выдачей ему подчиненных, утром второго дня пребывания у нас «гостей» зачитывал мне разговоры, которые удалось подслушать из гостевых апартаментов, куда заселились старший и младший Шуйские.

— Голос мужской: «Ну что, Федор, как тебе поместье Палеологов?». Голос юношеский: «Диковины на каждом шагу, люди добры и довольны своей судьбою».

Идентифицировать «голоса» легко, вдвоем в горенке «апартаментной» гости были, но так уж протоколировать положено: слуга-то мой при разговоре не присутствовал, следовательно говорящих только слышал.

— Г. М.: «А банька-то какая ладная да жаркая! Косточки все аж поют!». Г. Ю.: «Мне Ураз склад с костяками чудищ древних показал. Ох страшилища! Сказывал, выстроят потом специальный дом для них, просторный да светлый, и станут туда людей пускать, посмотреть. Называется — „музей“».

— Там и далее так, Василий? — прервал я.

— Так, Гелий Далматович, одно лишь довольство и хваление, — подтвердил он. — Кто ж о хозяине дурное в его же доме говорит?

— Верно, — согласился я. — Благодарю за службу. Оставь бумаги, почитаю, приятно будет.

— Да, Гелий Далматович, — «особист» оставил блокнотик и покинул мой кабинет.

В самом деле глупо было ожидать, что Шуйские меня прямо в гостевых апартаментах грязью «за глаза» поливать начнут — опытные люди, и вполне логично предполагают, что если в их поместьях везде их глаза и уши, значит и у других так же. Лично я, если получится зайти к Шуйским в гости — а сходить к ним надо хотя бы послушать, что они мне готовы предложить — собираюсь «за глаза» тоже хвалить хозяев. Ох уж эти игры, блин. Досмотрев «прослушку», я потянулся и пошел завтракать в компании гостей и Ураза.

Поздоровавшись в честь нового дня и помолившись, мы уселись за стол, я принялся намазывать медок на обжаренный до корочки кусочек хлеба и спросил Федора:

— Ну как тебе, Федор, поместье наше? Интересно?

— Очень интересно, Гелий Далматович, — ответил он. — Особенно костяки чудищ древних понравились. Вот бы на ту акулу посмотреть, у которой зуб с меня размером!

— Упаси Боже, — с улыбкой перекрестился Иван Петрович.

— Упаси Боже, — с ответной согласился я. — Рад, что тебе у нас понравилось. Скоро остальные костяки да окаменелости приедут, раза в три больше, чем сейчас есть. А там и музей строить начнем, чтобы все, кто хочет, на чудищ древних посмотреть могли.

— Гелий Далматович, дядька Иван говорил, ты к нам в гости собираешься? — спросил Федор.

Старший Шуйский развел руками и улыбнулся с видом «дети, что с них взять». Если бы не прослушка, в которую Шуйский сознательно интегрировал «мини-интригу», мол, не ведает об ушах моих в виде вот этого вот вопроса от Федьки, я бы может даже поверил.

— Когда — точно покуда не ведаю, но на приглашение дяди твоего иначе как радостью и согласием ответить не могу, — честно ответил я.

Зависит от рабочей нагрузки в ближайшей «командировке» и форс-мажоров, которые всегда могут случиться.

— Можешь Ураза с собою взять? Хочу ему в ответ наше поместье показать.

— Поедешь со мной в Москву? — переадресовал я вопрос пасынку.

— Поеду, отец, — не подкачал он.

Крепнет дружба подростковая, оно же — «агентурная работа силами молодых ведется в штатном режиме».

Привычный мне, но незнакомый гостям копченый бекон с яишенкой заложили добрую основу на дальнейший день, а «полировочка» тостами с медком закрепила эффект.

— Этак недельку у тебя поживешь, домой вернешься с пузом, — пошутил Шуйский.

— Хорошего человека должно быть много, — отшутился я.

Запомнит Иван Петрович, и будет применять, еще немножко обогатив копилку Великого и Могучего.

Переодевшись после завтрака — интересно, когда-нибудь бояре поймут, что потешную шапку носить не обязательно? — мы с Иваном Петровичем и прибывшим для выдачи справок Климом поехали смотреть хозяйство, а пацаны побежали играть в лапту с освобожденными ради такого случая от трудовых обязанностей детьми мастеровых и ученых. Дети же, пусть развлекаются. Скорее бы гостей сплавить да провести остатки ценного времени до командировки и семьей.

Последующие часы Иван Петрович получал сокрушительные удары по мировоззрению. Настолько отлаженных производственных цепочек, компоновки построек и распределения труда, благодаря которому работник сосредоточен на одной-двух функциях (тот самый «конвейер»), сейчас нет нигде в мире. «Головастики» Шуйского едва успевали строчить заметки в подаренные нами блокнотики, а сам Иван Петрович прямо на глазах пропитывался желанием наладить свои дела по продемонстрированному мной образцу. Я не против — чем выше продуктивность по руси в среднем, тем мне лучше: конкуренции в силу обилия тузов в рукаве совсем не боюсь, зато платежеспособный рынок, вызванный «оптимизацией» процессов и продуктивностью труда мне будет очень полезен.

Параллельно я ждал начала «мутных» разговоров, но Шуйский моих надежд не оправдал. Полагаю, решил повременить моего к нему приезда в гости. Правильно, спешить некуда, и лучше сойтись с потенциальным союзником получше. Иван Петрович мужик компанейский, умный, с чувством юмора, и чисто по-человечески мне нравится. Не состоял бы в противоборствующем клане, я был бы такому гостю рад, а так приходится сохранять концентрацию и фильтровать базар.

Вчера, например, мы долго обсуждали наш поход на Царьград, и Иван Петрович, зная, что многим людям больше нравится говорить, чем слушать, не скупился на вопросы и уважительное «ишь ты» в уместных местах. Я о том же знаю, поэтому давал как следует поговорить собеседнику. В основном расспросами о том, что творилось на Руси пока нас не было и какую реакцию вызывали доходящие до Москвы новости о наших подвигах.

Заодно Иван Петрович закупился диковинками нашего производства — не сам конечно, ему неуместно, а через своего «торгпреда», который умело торговался, но это не шибко помогло: ниже уровня окупаемости цену своим я велел не снижать даже про Царя. Последний, впрочем, не торгуется — вот ему точно сие неуместно, чай не нищеброд над гривенками трястись, должен впечатлять народ платежеспособностью.

Настенные часы с маятником приобрел Шуйский. Диковина для Руси ультимативная, а для мира в целом — великая и дорогущая редкость. Второе приобретение — добротное ростовое зеркало, почти не искажающее образ смотрящегося и пачку зеркал «ручных», на подарки дамам. Закупился и простым стеклом, выбрав весь готовый к продаже прямо вот сейчас объем, поделившись со мной сложностями в перестройке терема — из-за печек пришлось очень много всего переделывать, а выписанные из Франции стекла для окон из-за чумы не приехали.

Пообедав прямо на воздухе, мы продолжили экскурсию, потом поужинали, сходили в баньку, и на утро третьего дня, слава Богу, гости убыли восвояси. Расставались мы с Иваном Петровичем конечно не друзьями, но добрыми, если пренебречь особенностями клановой возни у Трона, приятелями. Посмотрим, что из этого выйдет.