Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 23

В кабинете моем было тихо, из открытого окна с теплым ветерком доносились запахи успевшего вырасти, зацвести и начать плодоносить сада, а на столе лежала свежая почта, которую я привычно разбирал под кисленький, с ледника принесенный, квасок из запотевшего кувшинчика.

— «Мы привыкли пользоваться письмами как оружием, и наша с тобой переписка для меня ценна тем, что здесь я могу говорить с умнейшим и достойнейшим человеком откровенно», — так начиналось письмо от Императора Священной Римской империи Фердинанда I.

Второе письмо. Первое было полно намеков и прощупываний на тему моего влияния на Ивана Васильевича. Да, прямой конкурент «за Рим», но в дерьмовой геополитической ситуации тактические союзы возможны с кем угодно. С Царем Фердинанд тоже переписывается, и, полагаю, в их письмах много высокоуровневой ругани о том, кто тут «право имеет» с обильным привлечением источников, но мне до этого дела нет. Так Фердинанду в ответ и написал — для меня, мол, огромная честь общаться с таким великим человеком, но переписываться предложил на общие темы, прямо заявив, что на политику Руси я принципиально отказываюсь влиять.

Тонка грань между «полезным Греком» и «Антихристом», и я как могу избегаю «блудняка». В частности, сам попросил Государя читать письма мне от Фердинанда и мои ему ответы.

— «Много лет я старался примирить и сплотить своих вассалов ради одной лишь цели — мира и процветания нового Рима и всей Европы. Ныне эти полные обид и алчности псы взбесились, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своему праву собрать вассалов и направить их вовне».

Бедолага, конечно. Реально «бедолага» — даже не представляю, чего ему стоило не допустить хаоса на своих землях. Впечатляющая работа.

— «Тысячи падших воинов, сожженные города… Денно и нощно я молю Господа простить мне мои чудовищные грехи. Не гордыня и не алчность движут мной, одно лишь стремление спасти свою державу от огненного ада, но, боюсь, эти грехи непростительны».

Тяжело Фердинанду, и я верю, что он ни капельки не соврал и не преувеличил.

— «Я не ищу оправданий. Я слишком долго ношу корону, чтобы ждать от людей прощения и понимания. Я уповаю лишь на Господа».

Понимаю, сочувствую, но не обольщаюсь — это другой формат той же дипломатической игры, просто с заходом через «личное».

— «Порой у меня возникает чувство, что все вокруг — слепцы, которые не видят дальше своего носа! Сейчас, после страшного нашествия Черной смерти, Европе как никогда нужен мир, но получившие твой огонь безумцы отказываются видеть, что их мелкая родовая обида приведет к большой беде для всех. Если бы они видели то же, что видим мы с тобой, мне не пришлось бы сжигать прекрасный Милан и вступать в битву с любимым мною всей душой доблестным герцогом Альбой».

Большая битва была, и она — последний гвоздь в крышку гроба старого миропорядка. Если между собой грызутся Габсбурги, значит точно настали последние времена. Победил Фердинанд. С трудом, с огромными потерями, но победил — Италия теперь принадлежит его Империи, но война с Испанией на этом только начинается.

— «Сия победа и открывшийся ею путь на Неаполь вызывают в моих людях ликование, а у меня — досаду от понимания того, что вскоре мне придется искать новых врагов. Победы пьянят, но дорого обходятся. Благодарю тебя за ту ясность, с которой ты позволил мне воспользоваться услугами твоего денежного дома в Антверпене, не превращая банальное серебро в направленное против меня оружие. Деньги — честная вещь, они не лгут, не клянутся в верности, но порой все эти презренные вещи делают люди, которым повезло оказаться в нужное время в нужный момент».

Много кто уже успел денежек у меня занять, и мне приятно осознавать, что даже если какой-нибудь хмырь помрет, утратив возможность отдать долг, «маржа» с выживших и победивших в хаосе покроет убытки с лихвой. И да, ничего такого у Фердинанда не просил, кроме честной монетарной сделки. И этим я выгодно отличаюсь от европейских воротил, которые дают колоссальные суммы в долг только под очень неприятные для монарха обязательства. Нельзя взять в долг у Венеции так, чтобы отдать всего лишь деньги с процентами, и это — один из залогов успеха моей фирмы.

Дальнейшее письмо было посвящено делам семейным — Фердинанда и моим. Имелся даже очень тонкий намек на возможную брачную партию. Габсбурги не любят смешивать кровь (что уже сейчас выходит им боком), но Габсбургов много, и было бы нелишним интегрировать в род немного чистейших Палеологов. Не думаю, что из этого что-то хорошее выйдет, но сам жест оценил, и он мне приятен — не голытьба подзаборная все же, а один из главных людей в мире почву прощупывает!

Мой ответ был полон вполне искреннего сочувствия лежащему на плечах Императора грузу, согласия с тем, что умение видеть глобальные процессы — это и дар, и проклятие, и теплых семейных разговоров. Про долг — коротко, в формате «я счастлив оказать услугу такому хорошему человеку» и без всяких «уверен, ты отдашь». Лишнее это — короли по своим долгам платят всегда.

Закончив, я допил квасок и велел принести свежий кувшинчик. Хорошо идет в такую теплую, уже почти совсем летнюю, погоду. Снаружи раздался знакомый шум, и через пару секунд на подоконнике обнаружился «трофейный» Цареградский кот. Рыжий. Длинные лапы, высокий сухой корпус. На Руси к таким не привыкли, поэтому котят Аврелиана и пятка его кошечек той же породы я дарю своим друзьям и партнерам.

— Кис-кис-кис, — позвал я Аврелиана.

Котик зевнул, демонстрируя чудовищное пренебрежение моим общественным статусом. За это и люблю — кота можно дрессировать, но он никогда не теряет субъектности.

За зевком котик потянулся, «прицелился» и запрыгнул на мой стол, задницей усевшись на запечатанное письмо от Джироламо Приули, венецианского патриция. Не дож, не системный венецианский игрок, но именно поэтому ему и поручили навести со мной связи.

— Прости, но ты мешаешь, — я аккуратно поднял возмущенно мявкнувшего Аврелиана и положил его в специальную, мягкую и уютную лежанку из красного бархата.

Любит он в моем кабинете дрыхнуть, показывая, насколько большая человеческая возня ему безразлична. Котик для виду поозирался, понюхал лежанку, помял ее лапками, и, поняв, что лучшего места не найти, свернулся милым калачиком и закрыл глаза.

Ну а я взялся за письмо.

— «Венеция привыкла говорить через посредников, цифры и договоры, но я считаю важным личное общение. К счастью, я не обременен высокими должностями, поэтому с радостью пользуюсь своим правом написать тебе как умнейшему и достойнейшему человеку из великого рода Палеологов».

Знаем мы венецианское «личное общение» — это «прощупывание» еще хуже Фердинандовского, потому что Императора интересует исполнение возложенных Господом должностных обязанностей, а Венецию — только деньги.

— «Я с большим беспокойством наблюдаю, как меняется мир. Ты принес в него опасный, веками забытый инструмент, и опьяненные гордыней и алчностью глупцы применяют его без всякой меры. Крепости более не даруют своим владельцам уверенности, и многие достопочтенные люди не смогут пережить шагающего по Европе огненного ада».

«Ты не виноват, Гелий». Спасибо, но это я и сам знаю.

— «Стены стали слишком хрупкими для обид, которые носят в себе люди, а право — слишком медленным и хрупким. Оно сильно в спокойные времена, но огонь сжигает и сами законы нашего мира».

Гордятся европейцы своей правовой системой, и гордятся заслуженно. И прав патриций — когда «реалии на земле» начинают меняться с головокружительной скоростью, тяжелая юридическая машина попросту теряет силу.

Еще немного порассуждав о «новых темных временах», Джироламо перешел на общечеловеческие темы — семья, погода, вот это вот все — и вернулся к большим делам:

— «Венеция, хвала Господу, построена не на камне, а на движении. Наши дворцы стоят на воде, наше могущество — в море, и мы, позволю себе заметить, раньше других поняли, что лежащие без дела деньги обречены на утрату. До меня дошли слухи, что в Антверпене ныне действует твой денежный дом, который кредитует всех желающих честным серебром в ответ на честные проценты. В наше время это почти дерзость, и именно поэтому я питаю к тебе огромное уважение. Фамилия „Палеолог“ впервые за многие годы вновь зазвучала по всему свету. Там, где твои предки делали долги, ты сам даешь в долг. Я вижу в этом желание вернуть твоему роду былое величие».

Символично получилось, ага. На род мне, понятное дело, плевать, но раз уж угодил в Палеологи, нужно работать над статусом личного бренда.

— «Позволю себе поделиться одной осторожной мыслью. Ты — умен не по своим юным годам, но мой опыт требует быть высказанным: деньги, которые слишком долго остаются без разговоров с другими деньгами, порой оказываются в крайне неудобном положении. Не из злого умысла — просто потому, что мир вокруг продолжает двигаться. Венеция никогда не стремилась мешать тем, кто идет собственным путем. Мы хотим лишь ясности в понимании возможных пересечений наших путей. Часто достаточно всего лишь вовремя поговорить, чтобы сии пересечения не стали удручающей обе стороны проблемой».

Ожидаемо! Новый игрок замечен, сочтен потенциально большим и важным, значит пора расчехлять старые добрые кнуты и пряники, собирая из них рамку будущего «корпоративного сговора». Я не против и даже «за» — без того или иного разделения сфер влияния и обсуждения иных вопросов мою конторку рано или поздно тупо сожгут, а потом сожгут новые, ежели я попытаюсь снова. Мой банк не в Интернете — он на бренной земле.

Рассуждения о новых темных временах и о месте в них денег стали основой моего ответа. Блок семейный его украсил, а ни к чему не обязывающее «здорово, что ты мне написал, давай переписываться дальше» — сутью. Будем общаться. Полагаю, скоро мне напишут другие финансовые воротили типа рода Медичи. Жду с нетерпением — мне до дрожи интересно «заглянуть в головы» тех, кто рулит миром так, что пафосные мужики с коронами на гордо поднятом челе этого даже не замечают.

— Может рвануть, — честно признал Сергей Петрович.

— Может, — подтвердил Владимир Андреевич.

— Ежели Бог даст, не рванет, — перекрестился Юсуф ибн Карим.

Сергей у этого проекта куратор, а Владимир с Юсуфом — главные руководители, ибо более подходящих для выстраивания моста между эпохами не нашлось. Они — лучшие специалисты по средневековой металлургии. Владимир — из Новгорода, а Юсуф Каримов (в русифицированной версии) из «трофеев» Цареградских. Сын котельщика, что для проекта очень ценно. Православие принял во время зимовки в Крыму, а русский успел за прошедшие годы работы у нас в совершенстве.

Без живых трофеев Мытищи работали прекрасно, но на износ — мало людей, много дел — а с ними вышел на новый уровень, потому что казавшийся вечным кадровый голод исчез. Особо полезных людей мы замечаем и «заземляем» хорошими женами с приданным за мой счет. Для тех, кто не готовой ячейкой общества в «трофеи» не угодил, потому что семей мы не рушили, а забирали целиком, не забывая приглядывать за малышами и помогать в случае нужды. Семья, дети, дом, хорошо оплачиваемая работа — все это медленно, но надежно вымывает тоску по далекой и утратившей величие родине.

— Поджигаем и отходим, стало быть, — выработал я решение.

— Отец говорил: ежели нагреть воду, у ней появляется норов, — заметил Юсуф.

— Не поспоришь, — признал я. — Запускай, — наказал за попытку подтвердить мое решение.

Умен Юсуф, но не по рангу сие.

Поклонившись, он пошел к огороженному кирпичными стенками в человеческий рост закутку за глухой задней стеной каменной «литейки». Отсюда из-за стенок не видно, но прототип представляет собой лишенный изящества низкий цилиндрический котел из сваренных кузнецами встык листов. Сверху — тяжелая крышка на болтах с прокладкой из промасленного льна. Венчает конструкцию стальной хомут. Сбоку — короткий патрубок из толстого железа с клапаном и прикрепленным к нему рабочим цилиндром — толщиной с бревно и полутораметровой длины. Внутри цилиндра — хорошо смазанный поршень, который по плану должен толкать железный шток.

Юсуф через тяжелую, из дубовых досок, калитку вошел в закуток, чтобы подкинуть дров и раздуть тлеющие под котлом угли. Пока он возился, мы с мужиками уселись на принесенные слугами стулья и угостились холодным кваском из березового сока. Настроение — отличное! Июнь настал, дети, слава Богу, здоровы, с женой гармония и понимание, денек погожий, посевная давно позади, Иван свет Васильевич меня за тридевять земель тащиться не заставляет — чего еще желать?

— Присаживайся да угощайся, Юсуф Каримович, — снял я «опалу» с иностранного специалиста.

— Благодарю, Гелий Далматович, — он с поклоном сел за Владимиром Андреевичем.

Это по левую руку от меня. Справа — Сергей Петрович, а я уже давно не заморачиваюсь местничеством: люди вокруг меня сами занимают положенные места, и у меня просто не остается выбора. Так, теперь важное:

— Помолимся за прототип наш, братцы.

После молитвы мы вернулись к созерцанию кирпичной стены.

— Ежели рванет, то шов, — предположил Владимир Андреевич. — Листы мы добро пригнали, но железо разное.

Нет приборов, нет металлургической школы в пару-тройку веков. Работа — буквально на ощупь, держится лишь на возможности портить сколько угодно сырья ради одного нужного изделия. Разное железо, прав Владимир, но «разность» здесь ощущается только на уровне вдумчивых ударов костяшками пальцев и молотком.

— Верх рванет, — поспорил Юсуф. — Крышка тяжелая, болты тянут по кругу, а лист под нею играет. Чуть перекосит — нагрузка не по оси пойдет.

— На то и хомут! — возразил Владимир Андреевич.

— Когда в Царьграде котлы под краску делали — обруч спасал, — кивнул Юсуф. — Но там давление другое.

— Пар ударами идет, — кивнул Владимир. — Но однова не крышка, а шов.

— Клапан, — не выдержав, вступил в спор Сергей Петрович. — Ежели заклинит, быть беде.

— Тогда мне остается цилиндр, — не выдержал и я. — Длинный больно, поршень тяжелый, шток длинный. Пар пойдет — в первую голову в торец ударит, — добавил обоснование.

— Или поршень перекосится и преградой пару станет, — поддержал начальство Владимир.

Здесь уже не попытка подтверждения моих слов, а технический момент. В работе у нас в Мытищах о рангах принято временно забывать, посему одергивать смысла нет. Котел за стенками тем временем начал тихонько, низко «петь».

— Отец говорил — если новая вещь не пыталась тебя убить, значит она не новая, — заметил Юсуф.

Хохотнув, Владимир кивнул:

— У меня батя похожее говорил, когда колокола церковные отливал — вернулся без ожогов, значит Бог в этот день был с ним.

Неоценима роль Церкви Православной в русской истории, и даже здесь слышно ее эхо: огромная литейная школа, наработанная благодаря потребности в колоколах, позволила относительно быстро освоить литье пушек.

— А мой батя ничего такого не говорил, но к тому, что рвануть может, не прикасался, — поделился Сергей Петрович.

Мы рассмеялись, и в этот момент раздался глухой металлический скрежет — словно великан провернул исполинский ключ в проржавевшей замочной скважине.

— Пошло! — завороженно наклонился вперед Владимир.

Мы повторили за ним, силясь разглядеть происходящее сквозь кирпичную стену.

— Как будто держит, — заметил Юсуф.

Резкий, сухой удар был ему ответом, а следом раздался свист, и в небо над закутком взмыло облако пара.

— Клапан, — вздохнул Владимир.

— Клапан, — согласился Юсуф.

— Первый блин комом, — ловко сделал вид, что не радуется победе Сергей Петрович.

— Сглазил, — повернулся к Юсуфу Владимир.

— Не существует в мире сглазов, Владимир Андреевич, — пресек я суеверие. — Поговори о сем с батюшками, — выдал «домашнее задание». — Ступай, братец, залей огонь, — отправил слугу «заглушить» прототип.

Геннадий с опаской направился к закутку, который к этому моменту пускал в небо тоненькую, бессильную струйку пара. Не рванет более, ушел «норов».

— Клапан рванул, какие будут предварительные выводы и предложения? — повернулся я к Юсуфу.

Всегда нужно начинать «выводы и предложения» с младших по рангу.

— Клапан должен быть дать пару путь в цилиндр, но выбрал свободу, — развел он руками.

Для «предварительного» достаточно. Переводим взгляд на Владимира.

— Поршня не слыхали, — поделился он.

Радостный от того, что выжил Геннадий вышел из закутка, протирая руки тряпочкой. Почти сразу после этого струйка пара начала быстро слабеть.

— Давление было, движение — нет, — подытожил Сергей Петрович.

Пар над закутком иссяк, и я повел туда своих мудрецов. Жаль, что прототип не сработал, но чудес не бывает: я совсем не разбираюсь в металлургии и тем более паровых двигателях, поэтому мы движемся вперед методом долгих проб и ошибок. Сам этот прототип — уже прорывная для Средних веков технология, и я горжусь своими инженерами и помогающим им мастеровыми. Очень большая премия мужиков ждет по завершении проекта, но стараются они не ради нее, а реально ради науки.

Прототип попыхивал остатками жара, в воздухе висела влага, в левой стене красовалась выбоина — туда влетел «выбравший свободу» клапан. Прежде всего мы слили кипяток, а после начали осматривать изделие. Котел — полный порядок. Клапан — понятно. Цилиндр…

— Перекосило поршень, — признал Владимир. — Прав ты был, Гелий Далматович.

— Не радует сия правота, — ответил я. — Но да, ежели бы клапан выдержал, рвануло бы здесь, — пнул торец цилиндра. — Выводы и предложения?

— Поршень облегчить, укоротить, постараться улучшить направляющую, — отрапортовал Юсуф.

— Клапан другой нужен, — озвучил Владимир. — Коий защитит основной.

— Лишний пар стравливать, — кивнул Сергей Петрович. — Пущай пар свистит, чем норов копит.

В этот момент задний ум меня догнал и отвесил подзатыльник. Словосочетание «предохранительный клапан» есть в голове каждого человека, но вот знания о том, как оный применить…

— Работа, несмотря на инцидент, впечатляющая, — похвалил я сотрудников. — Ошибки зафиксированы, выводы озвучены. Работаем дальше.

— Работаем, Гелий Далматович, — поклонился Сергей за всех на правах куратора проекта.

Негативный опыт — тоже опыт.