Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 18

В детинце Чернигова воняло гарью, и причина совсем не в отсутствии новых печек. Будь моя воля, я бы остановился на ночлег в поле, но Иван Васильевич из упрямства и политико-символической целесообразности решил ночевать здесь.

Атмосфера удручающая: центр города выдержал пламя, но это дорого ему стоило. Потемневшая от жара и копоти известка полопалась, но не осыпалась. Деревянные надстройки, галереи, кровли — все превратилось в валяющиеся под ногами обугленные балки и уголь. Ступать нужно было осторожно — под углем и золой прятались железные скобы и гвозди. Как и по всему Чернигову, каменный храм спас кусочек своей паствы.

Но не только он — когда в детинец мощной рекой хлынули Государевы инженерные войска, принявшись разбирать завалы, из подвалов и погребов вытащили десятки черных от копоти и пережитого людей. То же самое происходило по всему городу — здесь уже помогала вся армия, потому что сердце людское — не камень, и сотворенный Сигизмундом ад больно ударил даже по много пережившим людей. Одно дело — когда в Астрахани, для устрашения и назидания…

Твою мать, да не моя это вина!

Зажмурившись, я потер щеки ладонями, встряхнулся и вошел в княжескую горницу, сгоревшую крышу которой успели заменить натянутой изнутри тканью шатров. Преобразили Государевы слуги и остальное, нашлепав на закопченные стены и очищенный от углей пол ковров и заменив мебель на «походную».

На лавке у левой стены сидел укутанный в одеяло мужик лет сорока с мокрой русой бородой и волосами. Их отмыли, но лицо не получилось — на щеках и лбу следы копоти. Пустой взгляд направлен в ковер на противоположной стене — тяжело пришлось боярину Федору Михайловичу, которого спасла подклеть. Спасла, но не без цены — очень много страха пережил, и даже с молитвой это не проходит бесследно.

Там же, слева, на другой лавке расселись понурые — а как в сожженном дотла городе радоваться? — Захарьины-Юрьевы и Курбский. Напротив — тихо шепчущий молитву Сильвестр и Иван Михайлович Висковатый. Полный набор «полевого политико-дипломатического штаба» за минусом оставшегося в Москве «на делах» Адашева. Получается, я пришел предпоследним.

— Садись к нам, Гелий Далматович, — заметил меня Висковатый.

Любит меня глава Посольского приказа, ценит за глобальное видение исторического процесса и знания обо многих народах Земли. Поверхностные, но у него и таких раньше не было. Ну а мне Иван Михайлович просто симпатичен.

Местничество в такой ситуации и таком составе теряет силу, поэтому я подошел к правой лавке и остановился около Сильвестра, с поклоном попросив:

— Благослови, батюшка.

Дополнение к благословению Силуанову не помешает — очень на душе сейчас тяжко.

Новость о том, что Сигизмунд после своего ублюдочного поступка не уплыл в Киев по Днепру, а встал лагерем под Любечем, прибыла к нам четыре часа назад. Сейчас уже вечер, солнышко вот-вот начнет опускаться за горизонт, и час назад прибыл гонец от Сигизмунда, послушать которого мы сейчас и собрались.

— Государь далее идти хочет, — шепнул мне Висковатый.

Не про битву грядущую и не про Киев слова сии, и больше всего мне сейчас хочется иронично всплеснуть руками «Ну еще бы он не хотел!».

— Государь наш хорошо знает, куда повернуть силу, — вздохнул я вместо этого. — Крепко укреплением Руси и выгрызанием достойного для нее места в большом мире озабочен.

Висковатому хватило этого завуалированного «попробую с ним поговорить». Хорошо понимает Иван Михайлович, с какими врагами придется столкнуться, если «настоящая» Европа поймет, что удобная польско-литовская прослойка более не ограждает их от подозрительно быстро набравшей силу Руси — непреодолимую регионально, никчемную абсолютно.

Царь вошел почти сразу после моего ответа Висковатому. На лице его лежала глубокая тень, и я знаю, что он даже сейчас, про себя, молится о милости к душам сгоревших людей. Людей, которых уже считал своими. Вот для него точно Астрахань «совсем другое». Здесь — не «сжег врагов и их семьи в назидание». Здесь — «враг сжег тех, кого мне самим Господом доверено защищать».

Не заметив наших поклонов, Царь в покрытых копотью сапогах широким шагом добрался до трона и коротко велел слугам:

— Ведите поляка.

Гонца в самом деле по плану должны «вести». Вести через выжженный город мимо разгребаемых завалов и спасенных из-под них мертвых и едва живых людей. Через превращенный в пункт сбора и оказания первой помощи двор детинца. Через его воняющие гарью коридоры. Государь хотел показать «поляку» и через него Сигизмунду, что сжечь Чернигов можно, но невозможно помешать Руси установить здесь порядок.

Красиво, в вишнево-золотые цвета одетый гонец в плаще и шапке с пером не удостоился формального представления: дружина из сопровождения просто открыла дверь и буркнула «туды иди». На высоту гордо задранного подбородка и отказывающиеся смотреть на окружающую его реальность глаза это, разумеется, совсем не повлияло. Сократив свою часть дипломатического регламента, гонец отвесил Государю земной поклон, получил в ответ сухое…

— Говори, добрый молодец.

…И взялся за работу:

— От имени короля Речи Посполитой, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда передаю слово его королевской милости, — сообщил он профессионально-пафосным тоном и заявил. — Король не желает более жечь города!

Ковры и ткань на потолке впитали голос гонца без остатка, но последняя его фраза болезненным эхом царапнула по самой душе. Гуманист у нас Сигизмунд, «более жечь» не желает. Уверен — не ложь сие, просто дело тут не в желании-не желании, а в политической целесообразности. Один Чернигов в качестве акции устрашения экзистенциального врага шляхта поймет, а на втором сожженном городе невольно задумается — «а не мои ли владения Его Величество сжечь изволят в следующий раз?».

— Король скорбит о пролившейся христианской крови, — продолжал гонец. — Но война есть война, и всякое промедление лишь множит страдания невинных. Посему король желает положить конец разорению земель и предлагает решить дело честно, в поле, оружием против оружия.

Красивые слова из уст красивого гонца своей неуместностью здесь и сейчас словно рвали ткань самой реальности, силясь смешать несмешиваемое.

— Король ждет Великого князя Московского на Днепре, у Любеча. Там, на поле великой битвы прошлого, решится, кому владеть этой землей по Воле Господа! — закончил «передачу» гонец.

Как обычно, право Ивана Васильевича зваться «Государем всея Руси» Сигизмунд ставит под сомнение.

— Приду, — буркнул Государь, и гонец от греха подальше поспешил свалить, не забывая об уважительных поклонах. — Ступай, князь, — обратился Царь к Курбскому. — Готовь людей. По плану выступаем, недаром о Любече и битве в полях мыслили.

— Да, Государь! — подскочил со скамьи Курбский.

План Сигизмунда был очевиден и напрямую продиктован выбранным им полем битвы. Физически, ландшафтом — не встать на высоком правом берегу Днепра, развернувшись фронтом от реки и имея её слева (если смотреть от нас) и в тылу, смог бы только полный кретин. Ну или уверенный в плане, своем войске и пригляде Господа Иван Васильевич.

Поляки встали великолепно: левый фланг прикрыт Днепром, который частично защищает и тыл. Справа их «подпирает» труднопроходимая местность: овраги, болотца и леса. Перед польскими позициями — пологая нисходящая ровная местность, идеальная как для собственной атаки, так и для отражения атакующего врага. В числе прочего — огнем пушек, ручного «огнестрела» и катапульт. Пристрелянных пушек и катапульт — фора по времени у врага была значительная.

Наш левый фланг тоже прикрывает Днепр — не рекою, но поймами и болотистыми протоками. Пролезть можно, но очень не хочется. Правый наш фланг подпирают леса и овраги. Там пролезть тоже можно, и увереннее, чем слева, поэтому там, под прикрытием лесов и оврагов, расположился классический «засадный полк».

Ночью, к началу которой мы сюда прибыли, поле боя выглядело не так: скрытое туманом, тихое, с далекими, едва различимыми пятнами самых больших костров в польском стане. Нормального полевого лагеря разбивать не было смысла. Пока способная к этому часть воинов отсыпалась после марша, инженерные войска и мои обозники впахивали как проклятые.

Прежде всего — геометрия. Специально обученные люди Курбского споро объехали поле, разметив контуры будущих работ. Дальше — лопаты. У меня был огромный искус еще тогда, в Крыму, когда армия и «инженеры» по древнему принципу «чем бы солдат не занимался…» всю зимовку в Крыму подвергались бесчеловечной муштре, посоветовать Курбскому нормальные окопы с посаженными в них стрельцами, но благоразумие вовремя взяло верх: какие, к черту, окопы? Разве что конница вражья копыта переломает.

Но лопаты и без окопов неотъемлемая часть армии: землекопы усердно пахали, образуя неглубокие «рвы» для установки в оные «стационарных» щитов-павез, колес телег «гуляй-города», сотен предусмотрительно заготовленных рогатин и древесных «ежей».

Параллельно, на правом фланге, подбирался поближе к врагам «засадный полк», а в арьергарде поднимались в небо пара первых, наблюдательных шаров. Все еще нет у меня оптики, как и миллиона других важных штук, требующих дать мне спокойно посидеть в Мытищах годик-другой! Спасибо Ивану свет Васильевичу за геополитические амбиции! Ишь ты, дальше он идти хочет!

Кобылка подо мной всхрапнула, и я привычно успокоил ее, погладив по шее. Мне тоже не нравится вдвоем с Иваном Васильевичем в сопровождении одной только малой дружины ехать на середину поля битвы и общаться с выехавшим нам навстречу Сигизмундом. У меня здесь с самого начала так — понятно же, что битвы не избежать, зачем вообще время на переговоры тратить? Ох уж этот феодализм.

Утреннее солнышко успело прогнать туман, но не справилось с противной, зябкой сыростью, пропитавшей шмотки под моими люксовыми латами. Доспех Государя — вообще шик: подогнанный под него Цареградский трофей из арсенала василевсов. В сравнении с ним французской работы (я уже неплохо набил глаз) латы Сигизмунда смотрелись откровенно чмошно, что Иван Васильевич выразил на своем ехидно ухмыльнувшемся лице, когда «делегации» встретились в центре поля и получили возможность рассмотреть друг дружку.

Сигизмунд держался прямо и уверенно, и ну совсем не выглядел злодеем — обычный бородатый дядька, который всю жизнь хорошо кушал и много махал сабелькой. Польский король окинул взглядом сначала Царя, затем — меня и начал тратить мое время впустую:

— Не ожидал, что князь Московский лично в поле выйдет.

Латынь, конечно же.

— Отчего бы новенькой броней не покрасоваться? — вернул Иван Васильевич подколку.

Сигизмунд скользнул по орлу на панцире Царя взглядом:

— Ромейская работа, — посмотрел Ивану в глаза. — Ромеи плохо заканчивали.

— Зато долго начинали, — парировал Царь и посмотрел на меня. — И кое-что оставили мне в наследство.

Правильно, цени меня.

Пауза вышла недолгой, но многозначительной. Я с легкостью выдержал тяжелый, испытующий взгляд Сигизмунда, и он заметил:

— Последний из Палеологов.

По маменьке Иван Васильевич Палеолог, а я-то по папеньке.

— В наши дружные ряды, худокровный мой друг Сиги, смуты не посеешь! — нагло улыбнулся я с высоты своей родословной.

Хладнокровие Сигизмунда на мгновение дало сбой. Уголок рта дернулся, глаза сузились, но к моменту, когда менее сдержанный поляк по правую руку от своего короля смог объяснить мне неуместность моих слов, Сигизмунд уже взял себя в руки. Царь заржал, и гнев «праворукого» на этом фоне вышел каким-то жалким:

— Как смеешь ты осквернять величие этого момента своим грязным ртом, проклятый Грек⁈

Я ему даже отвечать не стал, продолжая смотреть на Сигизмунда. Не вижу никого мельче королей, ничего личного.

— Ты слишком много себе позволяешь, — вынудил Сигизмунда ответить мой взгляд. — Для человека без короны.

— Ты под ней родился, маленький Сиги, — улыбнулся я еще шире. — Поэтому и не понимаешь, что в ней-то меньше всего себе позволить и можно. Государь, — демонстративно повернулся к Ивану Васильевичу. — Окажи мне милость великую, дозволь более с варварами не говорить, — глубоко поклонился.

Демонстрация лояльности и сокрушительная оплеуха, показывающая кто тут Рим.

Сигизмунд раздраженным жестом остановил попытавшегося было шагнуть вперед «праворукого» и попытался взять разговор под контроль, сообщив Ивану:

— Ты стоишь низко и далеко. Бояться наших пушек странно для того, кто называет себя Государем.

— Я стою на своем, — безмятежно ответил Иван Васильевич. — А вот тебе, вижу, за высоту цепляться приходится.

— Высота — признак дальновидности.

— Или страха понять, что под ногами кроме гордыни ничего нет.

Поняв, что словесную дуэль супротив Ивана Васильевича он не тянет, Сигизмунд предложил:

— Пусть рассудит поле. И Бог.

— Поле, — согласился Иван. — А Бог… Бог уже видел Чернигов.

Правящие персоны развернулись лошадиными задницами друг к дружке почти одновременно. Скользнув взглядом не по продолжающему полыхать от злости «праворукому», а мимо него — не вижу! — я поехал за Иваном Васильевичем. Туда, где выстроился стрелецко-пикинерский центр армии, над которым, на канатах, висели восемь обыкновенных воздушных шаров и три «дирижабля».

— Не больно-то он шаров твоих испужался, — заметил Государь.

— Глупый просто, — пожал я плечами. — Думает огонь даст ему победу сам по себе. Мы год им пользоваться учились, руку набивали, катапульты отлаживали. А у этих… — кивнул за спину. — Катапульты из учебников инженерных. По городу большому палить годится, по нам… — вздохнув, честно признал. — А как по нам — не понятно покуда.

— Ничего, скоро проверим, — пообещал Государь.