Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 8

Приняли меня в рабочем кабинете — «мыслильне» Царя. Сам он сидел за столом и параллельно моему приему перебирал бумаги. Сакральный статус Ивана Васильевича тянет за собой большой пласт «протоколов», поэтому приставленной к его столу ножки «т», в отличие от столов многих чиновников и хозяев больших коммерческих предприятий, здесь не имелось: даже в таком формате сидеть с Помазанником за одним столом мало кому можно, особо — в «мыслильне». Зато люди не столь сакрального ранга такую обновку освоить успели чисто на основании рассказов о том, как у меня устроено — тем, кто лично у меня в гостях был, такое тоже «неуместно». Ну а что, решение-то удобное, следовательно — напрашивающееся.

Государыня сидела по правую руку от Царя с деревянными пяльцами и иголкой с ниткой в руках. Рукоделием заниматься изволит. Они часто вот так, вдвоем, время проводят, потому что хорошая, любящая семья.

— Простите, Государь и Государыня, за вести дурные, с кухни моим заботам порученной принесенные. Виноват я перед вами, не доглядел.

И что, что первый день? Зона ответственности моя, значит мне и докладывать да последствия разгребать. Остается уповать на понимание Ивана Васильевича.

— Что там? — спросил Царь, отложив бумаги и посмотрев на меня.

Я рассказал, добавив, что Никита Романович уже предпринимает следственные действия, и выразив свое личное мнение, что повар-поляк здесь не при чем — напротив, пусть и комично, но помог шпиона поймать, а значит было был не лишним Станислава Яновича из-под этих самых «следственных действий» вынуть — очень они для организма вредны.

— Никита разберется, — придержал гуманизм Иван Васильевич. — Может это он увидал, что ты за ними подглядываешь, вот комедию и разыграл. Поляк же, даром что Православный.

Прости, Станислав, я сделал для тебя все, что мог.

— Таньку знаешь? — спросил Царь супругу.

— Как выглядела, Гелий? — спросила она меня.

Я рассказал, как смог.

— Таковой не видала, — призналась Царица.

— Никита обещался «Танек» пересчитать, — поведал я.

— Подождем, — решил Государь. — Ну-ка, Гелий, сядь сюда, — указал на диванчик слева от себя. — Держи, — выдал мне десяток берестяных листов. — Сосчитай-ка, прикинь, сколь своровали.

В смысле «сосчитай и прикинь»? А «черную» бухгалтерию выдать? А хоть какие-то дополнительные сведения? Ох, грехи мои тяжкие. Ладно, посмотрим…

Проглядев исписанные разным, но неизменно аккуратным почерком листочки-ведомости, в целом-то связанные с моими новыми обязанностями — отчет о закупках продуктов для Государевой кухни — я на чистой логике и опыте работы с закупками собственными, монастырскими да личной кулинарно-купеческой «чуйке» выявил слабые места. Воры — не дураки, и прятали свои «схемки» как могли, но и для того, чтобы их раскрыть целый я не нужен: достаточно было бы опытного в делах бухгалтерских дьяка. Ох не думаю, что Царь бумажки такого уровня лично разбирать должен. Полагаю, образовались они здесь за то время, что я ждал «одобрямса» на свой запрос о личном приеме.

Сигнал мне — «вот здесь, Гелий, будь добр тож порядок навести». Тяжело без трудовых договоров, блин, мне бы конкретный список обязанностей и понятные KPI навроде тех, что в моем поместье нынче существуют. Нет, я бы в бухгалтерию обязательно залез, не далее чем завтра, но намек Государев понял: давай-ка не только на блюда и их приготовление смотри, но и бери под контроль весь массив закупок. Да не вопрос — щас часть поставщиков за нечестность в «черные списки» внесем, предварительно оные изобретя, а потом часть товаропотока на себя и нравящихся мне людей переключим. По цене чуть-чуть, прямо вот совсем немножко, выше рыночной: элитные ингредиенты же Царская кухня потребляет, повышенной экологической чистоты (ха!), а не первое что на прилавках нашлось. Я на таких тупых и очевидных схемках «зарабатывать» отказываюсь принципиально, я умнее буду.

— Нашел пару странностей, — негромко воззвал я ко вниманию вернувшегося ко своим бумагам Ивана Васильевича.

Не отвлекаясь, он махнул рукой — давай, мол.

— Соли закупают больше, чем надо, — взялся я за дело. — Вот здесь — «для засолки мяса». Таким объемом можно солонины для осады многомесячной насолить, а мясца закуплено как в сильно постные месяцы. Ежели вся «лишняя» соль на складе при кухне не сыщется, стало быть продают ее на сторону. Проверю сие. Второе — коням овса покупается да отпускается столько, сколько они съесть не могут: брюхо лопнет. Получается минимум две части овса из трех в сумах закупщиков да отпускальщиков растворяется. А здесь еще и сена на корм закупают прилично…

— Добро! — с неожиданной улыбкой перебил меня Царь, пошерудил руками по столу, собрав пугающе-толстую пачку берестяных грамоток и подвинул ко мне. — Сие тож погляди. Золотая у тебя голова, Гелий, — добавил похвалу. — Даниле потом расскажешь, кто у нас здесь не по чину берет.

«Брать»-то, прости-Господи, можно, но «по чину». Данила упомянутый, например, «брать» может от души, полными горстями, ибо человек при Дворе один из важнейших, а вот закупщики кухонные (не сами повара, кстати, другие люди сим занимаются) зарвались, и кто-то может свою карьеру закончить даже не в яме, а на колу. Тюрьмы, и даже зоны рабочие — это удовольствие для относительно благополучных, не чета этим, времен: даже жидкой баландой из перемерзшей картошки и гнилой селедки кормить зэка весьма накладно, если не направлять его на социально-значимые работы. Об этом мы с «избранниками» немножко говорили, но в силу малого приоритета здесь пока конь не валялся.

— Все сделаю, Государь, — пообещал я.

И врагов этим себе наживу. Ох, грехи мои тяжкие, ну почему нельзя мне разрешить в Мытищах безвылазно сидеть? Я лет так за пять, блин, первую в истории человечества железнодорожную ветку от себя до Кремля проложу, неужели это не настолько важно, как примитивное, довольно мелкое причем, кухонное воровство⁈ Ладно, ветку я и так проложу, поместье и без меня на совесть пашет.

А ведь это скорее всего тестовое задание, справившись с которым я получу приказ разобраться вообще со всей дворцовой бухгалтерией. Объем работы колоссальный, но я с ним справлюсь. Проблема здесь в другом: когда я наведу порядок, у меня СТОЛЬКО врагов появится, что единственной для меня защитой будет сам Государь. Хитер Иван Васильевич, разделяет и властвует. Ох, грехи мои тяжкие!

От нечего делать я начал копаться в бумагах прямо здесь, выпросив у Государя кусочек угля для пометок. Десять минут моей работы здесь — десяток сломанных жизней где-то там. На кто виноват, что ты — ворюга, который считает себя достаточно умным, чтобы вот здесь считать казенное добро «возами», а «утрушать», «усышивать» и «гноить» уже мешками? А сколько мешков в тех возах было? Ох, деятели, блин! Аргументы «все так делают» и «не мы такие, жизнь такая», я, конечно, и сам люблю, но они никого не оправдывают.

О, здесь тоже «левак» в единицах измерения спрятали. Полагаю, любимая «схемка», стало быть ее первым делом запретить и потребно: считать добро отныне лучше всего в килограммах, все равно скоро на метрическую (в этой истории — «русскую») систему мер и весов переходить, с казны прямо и начнем, а поставщики пускай подстраиваются: даже без откатиков и «левака» на госзаказах сидеть очень приятно, у меня однажды в той жизни получилось, три долгих года хлебушек с булками в школы, детсады и прочее поставлял на всю область нашу, горя не знал, а потом сменился чиновник, и столько у меня «откатить» попросил, что даже моя больная совесть не выдержала.

Следующий набор документов вверг меня в уныние: вот бы в рублевом эквиваленте все сразу считалось, а не поштучно! И вообще, каким боком брони с седлами к кухне относятся? Ладно, Государь поручил, значит нужно разгребать — начальству-то оно всегда виднее. Ну-ка… Ох, грязь какая! Да тут по складам десятку бригад надо бегать, сличать, а не вот так, по бумажкам… Но кое-что вижу:

— Государь, прости, что от дум отвлекаю снова. Вот здесь, гляди… — показал Ивану Васильевичу. — Сперва — арматура целиком учитывается, а здесь вот, отдельно панцири, шлемы да наручи с прочим. Стало быть либо битым доспех пришел, пришлось часть его в переплавку да ремонт пускать, а части годные учитывать, либо намеренно доспех разбили, часть продали, а остальное — в казну. Панцирей как будто шибко меньше, чем прочего.

Самая дорогая часть так-то.

— Ну хитрецы! — даже восхитился Государь. — Ну умельцы!

— А здесь… — указал на другую строчку. — Принято в казну «седло степное, простое», сиречь — без украшений. А здесь вот — «накладки седельные, серебряные». Уж не с седла ли того украшения содрали? Седло с украшениями-то дороже стоит, нежели по отдельности все

— Хитры, но Грек мой умнее, — сделал вывод Царь.

— Благодарю за похвалу твою, Государь, — поклонился я. — А здесь вот самое интересное, ключик этакий к тому, что ранее озвучил, — показал Ивану Васильевичу следующий берестяной свиток. — В идеале трофей такой путь проделывает: поле боя али казна того, кто выкуп платит, затем обоз, после — приказ, и, в конце, казна. А здесь путь усложнился под благовидным предлогом: из источника трофей в обоз поступает, затем — в ремонтные мастерские, и только после в приказ и казну. Все эти доспехи да седла украшенные после «ремонта» оборачиваются седлами простыми и уже не доспехом, а частями оного. В казну, стало быть, кладется в «облегченном», удешевленном виде, а самое лучшее до казны, уверен, не добирается вовсе.

— Гляди как о добре нашем заботятся, — улыбнулся Иван Васильевич Государыне. — Не сразу в казну передают, а сперва чинят со всем усердием. Серебро с золотом-то седло утяжеляют, и толку с такого, получается, казне меньше, нежели с простого.

— Забота такая хуже лютой ненависти, — фыркнула Царица.

— И часть украшений еще честь по чести в списочки вносят, — продолжил иронично умиляться Царь. — Смотри, мол, Государь надёжа, все у нас до пуговки мелкой сосчитано!

— За время пути от Царьграда до Столицы, полагаю, не меньше трети «растеряли», — заметил я.

— Да какая там «треть»? — скривился Иван Васильевич. — Хорошо, если эту «треть» наоборот — до казны довезли! — вздохнув и успокаивающе потерев лицо руками, он велел мне. — Занимайся, Гелий, мне вместе с Данилою потом все сразу целиком и доложите.

«Не трать мое время на фигню и не множь мои горести». Понял, замолкаю, с поклоном возвращаюсь к бумагам. Еще десяток минут спустя стало ясно — Государь закинул мне еще то «ассорти». Вот эта береста, например, посвящена тем далеким временам, когда русская армия шла к Астрахани после «деблокады» монастыря, а мы с Царем и иными занимались делами в Москве. Конкретно эти вот пять свитков относятся к артиллерии, точнее — ее логистике.

В рамках ныне отмененных «налогов трудом» крестьяне из деревень привлекались к перетаскиванию пушек по окрестностям своей деревни. Проделанный нами путь в памяти отложился не целиком, но некоторые топонимы я слышу впервые. Так, а почему в «мыслильне» Государевой подробной карты врученных ему Господом земель на стене нет? Как дети малые, ей-Богу.

— Государь, — тихонько, виноватым тоном, спросил я.

— Да, Гелий? — подчеркнуто-внимательно посмотрел он на меня.

Раздражается.

— Карту Руси нужно, у меня в Мытищах есть, но не ехать же за ней, — склонив голову, попросил я.

Раздраженно громыхнув ящиком стола, Царь бросил в меня тяжеленьким деревянным тубусом, добавив вопрос:

— Чего еще тебе от Государя надобно? Ты говори, не стесняйся!

— Благодарю тебя, Государь, за доверие твое, — низко поклонился я. — Не из озорства да желания навлечь на свою грешную голову гнев твой мешаю тебе, из одного лишь рвения как можно лучше приказ твой исполнить.

— Исполняй, — буркнул Царь, поняв, что злиться на меня и впрямь смысла нет.

Я открыл тубус, достал оттуда большую, выполненную на склеенных между собой листах «верже», карту, и расстелил интересующим кусочком на диване перед собой. Взяв в руку уголек, повел над картой, сличая топонимы из списка «привлеченных к работам деревень».

— Ну чего там? — не выдержал любопытства Царь. — Да не води ты, ты мазюкай — все одно новые карты рисуют ныне.

Я послушно провел очень такую зигзагообразную, стоившую артиллерии пары лишних недель пути, линию, и показал Царю:

— Приходит дьяк артиллерийский в деревню, просит работников. Мужики пушки твои таскать хотят не шибко, но вина здесь не их, а дьяков, которые…

— У старосты копеечку берут, и идут с пушками к другому! — раздраженно бросив перо на стол, перебил Государь, наливаясь пугающей краснотой. — А покуда они деревеньки обходят да мзду собирают, армия без пушек вперед идти должна! — голос его набирал гнев и громкость с каждой секундой.

Вскочив со стула так, что тот рухнул на пол, Царь начал грозить:

— Удавлю! В масле сварю! На кол!..

Я даже не заметил момента, когда Государыня отбросила свое рукоделие и подскочила к мужу, обняв его и положив голову на грудь. Высокий он, Иван Васильевич.

— Не гневайся, Государь мой! — нежно заворковала она.

Я отвернулся, потому что смотреть на такое нельзя вообще никому.

— Братья мои с Гелием всех найдут, всех накажут! — продолжила Царица. — Негоже тебе о мелочах таких гневаться. Велика Русь, за каждым воришкой не уследишь. Наказ ты дал уже — вишь, Гелий-то, брат твой, золотою головой своей с лавки (слово «диван» пока не прижилось, в обороте нынче «лавки мягкие, со спинкою») не подымаясь уже эвон сколько ворья нашел! Почистят Двор твой, и казну твою сохранят. Прошу тебя, не впадай во гнев!

— Гелий! Гелий! — передразнив супругу, Иван Васильевич оттолкнул ее так, что она с напуганным писком рухнула обратно на свой диван. — Братья! Гелий! — повторил. — Это чего это ты мне тут нашептываешь⁈ И ты меня тут чего носом в бумажки аки дитя неразумное тычешь?!! — повернулся ко мне.

Затуманенный гневом взор налитых кровью глаз был реально страшен, но я не дрогнул:

— А может мы вовсе с Государыней через братьев ее сговорились, и «девку» эту поддельную на кухню специально отправили, дабы доверие твое ко мне увеличить. И бумаги сии мои люди придумывали — так, чтобы я сразу увидел, где здесь что спрятано. И с трофеями я сам «схемы» придумывал, дабы в казну твою руки поглубже запустить.

Мой спокойный голос словно метроном ввинчивался в уши Царя. Не успокаивая — всего лишь заставляя слушать. Аккуратно отложив бересту, я поднялся ему навстречу:

— Прости, Великий Государь, — низкий поклон. — Страшен твой гнев больно, а я — сиротка боязливая. Сам видишь, огоньком от врагов отбиваюсь, лишь бы в рукопашную не лезть. Трусоват — верно тебе нашептывают. Прошу у тебя милости в Мытищи уехать насовсем, о своем одном радеть, а твоего не трогать, — выпрямился и нагло ухмыльнулся прямо в Августейшее лицо. — Ежели, конечно, с Руси меня такого лживого и наглого в шею не изволишь погнать. В Китай уеду, дабы от Европы вашей во лжи, воровстве и пороке погрязшей подальше быть!

— А ну сядь! — рявкнул Царь, многоопытной, закаленной в ратных упражнениях и «поколачиваниях» десницей пробив мне «фанеру» так, что я потерял способность дышать и шмякнулся на диван. — Ты сам у меня права русичем зваться просил! — нависнув надо мной, продолжил орать. — А теперь чего удумал? В Мытищи⁈ Я тебе покажу Мытищи! — отвесил мне оплеуху.

Удары Ивана Грозного — что паралич: стыдно, но от страха я совсем растерялся и даже не пытался сопротивляться. Нависший надо мной Царь тяжело дышал, но гнев его, словно упершись в преграду, перестал расти. Занесенная над другою моей щекой для оплеухи рука дрожала — ударить-то можно, но нужно ли уже?

— Трус… — выдохнул он. — Хитрый, дерзкий… — рука сжалась в трясущийся от гнева кулак, который до меня не добрался: Государь отступил на шаг, потом еще на один.

Порывисто обойдя стол, Государь Всея Руси изволил лично поднять стул и уселся на него. Посмотрев на плачущую, напуганную Государыню, Царь поморщился от угрызений совести и, не глядя на меня, неожиданно-спокойно изрек:

— Ежели все дерзкие трусы и хитрецы, что не боятся быть виноватыми, по Мытищам разъедутся, кто останется? Ступай теперь, Гелий, с Никитою сами решите — не до того нам с Государыней сейчас.

Грудь ныла, щека пылала огнем, но обиды не было совсем: тяжела шапка Мономаха. Ладно, раз уж Иван Васильевич просит, помогу чем смогу. Идемте, бумажечки, пора кричать на всю Москву «Слово и Дело Государево»!