Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 3

Маленький Ураз за время, что мы не виделись, из мальчика успел превратиться в полутораметрового, жилистого от воинских упражнений подростка с монобровью. Побаивается меня, стоит позади матери, а поклонился при моем приближении глубже, чем надо. Ниче, времени у нас теперь полно, подружимся.

На руках Софии — родившийся в феврале (в том же месяце, что и новый сын Государя, что очень последнему нравится, а моему малышу поможет делать карьеру при Дворе) мальчик. Ну прямо похож на меня нынешнего! Подойдя к супруге и ребенку, я протянул руку малышу, глядящему на меня каре-оливкового, как у меня, цвета глазами, он «агукнул» и крепко схватил меня за палец.

— Богатырь вырастет Андрюшка наш! — расплылся я в улыбке, почувствовав то неведомое не ставшим родителями людям чувство, что зовется «отцовским инстинктом».

Как говорится — всех за мою кровиночку порву, главное как в той жизни на воспитание не забивать, а то вырастет… Нет, в эту сторону думать я себе отныне и присно запрещаю — всё, прожита жизнь та, и в ней ничего не изменишь. Новая теперь жизнь, совсем иная, и прожить ее мне надлежит достойно!

— Скучал я по тебе, красавица, — посмотрев улыбающейся — понравился мне первенец — Софии в глаза, сказал я чистую правду.

— И я по тебе скучала, мой господин, — склонив голову, проворковала она. — Ты вернулся с великой победой, и я счастлива зваться твоей женою.

Отцовские инстинкты от этого сместились понятными в свете годового почти воздержания позывами. Жаль, очень жаль, но не сейчас — как минимум еще одно важнейшее дело нужно сделать. Повернувшись к Уразу, я улыбнулся:

— Мать говорила — учишься с прилежанием?

— Учусь, отец, — склонил он голову.

— Молодец, — похвалив, я протянул руку и взъерошил пацану волосы. — Завтра утречком со мною поместье наше объезжать поедешь, покажешь где тут чего, — выдал призванное дать пасынку почувствовать свою для меня востребованность задание.

— Покажу, отец, — улыбнувшись — прошел страх — ответил он.

Гармония в родной семье — самое важное!

— А ну-ка, дай-ка мне младшего сына подержать! — усилил я «второе впечатление» от нашего с Уразом повторного знакомства, аккуратно подсунув руки под тряпичный сверток с Андрюшкой.

— Головку надо… — поторопилась сказать о важном София, но это она зря.

— Знаю, — с улыбкой перебил я его, бережно взяв младенца и прижав к груди.

Разлившееся по самому моему естеству чувство любви и желание сделать для этого маленького человечка всё и даже больше, заставили меня улыбнуться во всю ширь и понять, что стоящие во дворе дружинники, управляющие, слуги, няньки и прочие работники сейчас не нужны.

— Идемте в дом, — велел я, и мы направились в трехэтажный, широкий терем с двумя украшенными громоотводами башенками, которые венчают мое и Софии «крылья».

Проект тот же, что и у прошлого терема, но этот просторнее, окна побольше, и абсолютно все они оснащены хорошими (натренировались наши мастера) стеклами. Печные трубы в количестве восьми штук смотрят в небо, резные ставенки, кромки крыши и петушки на оных добавляют красивости. Последних со временем добавится — покрасить как минимум нужно — а пока есть задачи приоритетнее. Как же ноги чешутся прямо сейчас поместье обойти, в каждую щелку заглянуть, каждый станочек потрогать, с каждым моим человеком хотя бы очень поверхностно лично познакомиться!

Нет уж, работе — бой! Все осмотры, отчеты и мысли — завтра, а сегодня у меня день воссоединения с почти незнакомой (эх!) семьей! Я даже по сторонам особо не смотрел, когда проехал помеченную столбиками границу — на накатанную, но в силу ухода ровную и лишенную колей, дорогу. Надо бы камнем хотя бы вымостить, ну или тупо бетоном залить…

Т-п-р-р-р-у, никакой работы!

Мы поднялись по пологой, оснащенной деревянным пандусом — намного сподручнее всякое внутрь заносить! — лестнице до площадки второго, на этот раз тоже целиком моего, жилого, этажа, и слуга — из «старой гвардии» еще, с первой версии «греческой слободки» — открыл для нас тяжелую, мягко, без скрипа, распахнувшуюся дубовую и укрепленную железом дверь.

— Спасибо, Геннадий, — поблагодарил я и шагнул внутрь.

Всегда полезно называть работников по имени — им это приятно и вызывает человеческую привязанность.

Сени. Просторные, не обыкновенный темный тамбур, а полноценная, пусть и не отапливаемая, комната с лавками, сундуками и полками вдоль стен. Конечно же с потолка свисают банные веники — без этого сени не сени! Дверь внутреннюю открыл слуга Василий, и его я тоже не забыл поблагодарить.

Внутри нас встретила прохлада. Воздух свеж, чист, с запахами теплого дерева, хлеба и — едва ощутимо — сушеных трав. Хороший аромат.

Гладко оструганные доски пола широкого короткого коридора были покрыты ковровой дорожкой. На дубовых панелях стен слева и справа — сейчас потушенные лампадки: хватает света из открытого дверного проема горницы. С замиранием сердца — давно об этом моменте мечтал! — я шагнул через ее порог.

Свет заливал большое помещение с коврами на полу и беленых стенах, диванами, креслами, парой журнальных столиков, столом обеденным для узкого круга у окошка и камином. «Плазму» бы вон на ту стеночку, но, увы, уже не в этой жизни. Но то самое, давно не испытываемое и желанное ощущения дома, хватает с избытком. В который раз улыбнувшись за последние минуты, я поделился впечатлениями:

— Здесь хорошо.

София улыбнулась в ответ — не с гордостью хозяйки, ибо прибыла в уже готовый терем, а радуясь за меня. Византийская школа невест, блин, и очень хороший актерский талант.

— Угодно ли тебе будет пообедать после долгой дороги? — спросила она.

— Угодно. Спасибо, — ответил я и с внимательно, потешно насупившись, рассматривающим меня сыном на руках пошел к кабинету, слыша за спиной негромкие команды Софии слугам. — Твой папка большую часть времени будет сычом сидеть там, куда мы сейчас придем, — принялся инструктировать Андрюшку. — Не повезло тебе, малыш — твой отец трудоголик, а значит и тебя вместо счастливого беззаботного детства ждет тяжелый труд изо дня в день. Сначала тебе придется самосовершенствоваться, а потом вместе со мной сидеть в кабинете, пялясь в мелко исписанные бумажки.

Хорошо, что малыш пока ничего не понимает, иначе бы точно заплакал!

Дверь кабинета я открыл самостоятельно, и мы с сыном посмотрели на успевшие заполниться свитками и книгами книжные шкафы, пустые из-за отсутствия хозяина комоды для картотеки, архивов и текучки, массивный дубовый стол с каменным органайзером под перья, карандаши да чернильницы с печатями и диванчик для посетителей.

— Частью пустовато, — поделился я с Андреем выводами. — Частью — переполнено. Немного книжек отсюда придется переселить, чтобы было место под Цареградские трофеи. Ох, как подрастешь и узнаешь, каких я дел наворотил… — я покачал головой.

— Расскажешь мне? — спросила неслышно подошедшая сзади София. — Только чуть позже — сыну пора спать.

Я обернулся. Ураза не было, а в горницу вошла нянька — одна из подручных главной, прости-Господи, «фрейлины» Софии, Евпраксии.

— Здравствуй, барин, — добродушно-щекастая тетка лет тридцати пяти с убранными под белый платочек волосы и одетая в длинное, серенькое, подпоясанное белым передником платье, отвесила поясной поклон. — Дозволь Андрея Гелиевича в колыбель уложить.

— Жаль расставаться, — улыбнулся я Софии и посмотрел в глаза сыну. — Но мы же ненадолго, правильно?

Сыночек ответил солидной отрыжкой, и я со смехом отдал его няньке. Воркуя, она понесла его к правой двери — там у нас после длинного коридора галерея в дамское крыло — а я ощутил на спине и груди руки Софии:

— Желаешь осмотреть опочивальню?

Погода прекрасная — теплое солнышко греет голову под шапочкой и тело под тонкой льняной рубахой, лицо поглаживает ласковый июньский ветерок, воздух пахнет деревом, металлом, дымом и наполнен визгом пил, ударами молотов, стуками всего обо все подряд и обрывками криков, которыми рабочим приходится общаться друг с дружкой. Звуками, слаще которых для меня теперь нет. Испытываю расслабленный покой. Тепло и легко на душе. Моя земля под копытами лошадки. Мои люди вокруг меня. Моя семья. Мой дом.

— Ух и норов у речки был! — придавался воспоминаниям едущий справа от меня управляющий Клим.

Немного похудел, под глазами — синева, но сами глаза излучают упрямое желание и дальше вкалывать по пятнадцать часов в сути. Клим бы и дольше пахал, но это уже я запретил, и намерен теперь, после своего прибытия, сократить это время до двенадцати часов: помрет от истощения такой ценный кадр, жалко.

— Мужиков ставить ниже по течению с арканами да сетями пришлось — течением покуда запруду ставили рабочих сносило!

Мимо здоровенного водяного колеса проезжаем.

— «Энергетическое ядро» поместья строить — не гречку перебирать! — авторитетно заявил едущий слева Ураз и честно добавил. — Но я сам не видал, мы с матерью когда приехали, колесо уж работало.

Нахватался «новоязов», это хорошо — значит пацан активно слушает и смотрит на окружающих, в частности — моих «ближников». Всегда полезно с умными людьми время проводить.

— Я бы тоже хотел посмотреть, — улыбнулся я ему. — Давай лесопилку посмотрим.

— Это туда! — пасынок направил своего здоровенного рысака — я бы на такого не сел, страшно! — налево вдоль стены «машинного зала».

Справа — кузнеца с молотами, туда потом сходим.

Каменная стенка быстро уперлась в широченную, высокую бревенчатую. Обогнув ее, мы проехались вдоль оснащенной нормальными, трехслойными окнами (на глазах и здоровье людей не экономим) стены и въехали в здоровенные двустворчатые двери.

Запах опилок, они же со щепой и стружкой под копытами, справа и слева от длинного, широкого, пригодного для вывоза бревен с досками на телегах, прохода, вкалывают мужики: пилят, шкурят, строгают, собирают лопатами опилки и отправляют их в специальные прессы, формирующие топливные брикеты. Еще один маленький, но приятный прорыв — из отходов делаются, а горят еще лучше обыкновенных дров. Себестоимость пока как у тех самых дров — клей добавлять приходится, сами по себе опилки друг к дружке даже под давлением липнут не так хорошо, как нужно.

Основной принцип — «работа первична» — со времен «Греческой слободки — 1» не изменился, поэтому при моем появление никто трудиться не бросил, и к нам подбежал только глава лесопилки, не забывший прихватить пачку берестяных свитков. Отчетность.

— Потом бумаги, Виктор, — кивнув в ответ на поклон, отложил я дебеты и кредиты, перекрикивая визг пил и удары молотков с топорами. — Просто смотрим сегодня.

— Как скажешь, барин, — ответил глава. — Посмотреть есть на что — эвон как споро работается. И до сего момента не плошали, дабы доволен ты был, с великой победою вернувшись.

— Многое успели, молодцы, — согласился я. — Давай кузню теперь поглядим, — велел Уразу.

— Угу! — энергично кивнул он, и мы направились вдоль той же стены к каменной, «машинной», а после вдоль еще одной каменной, потребной из-за высоких температур в кузне.

Зачем нам пожар? Лучше нормальную каменную кузню отгрохать, чем потом последствия разгребать — для себя стараемся, нам здесь, в Мытищах, жить поколениями, поэтому там, где можно, строимся капитально, на века.

Механические молоты размеренно колотили по металлу, многочисленные кузнецы и подмастерья орудовали щипцами, мехами горнов, молотами и напильниками. Насладившись звуком и картиной, я попросил Ураза отвести нас еще куда-нибудь.

Еще два колеса водяных однажды построим, речка позволяет, но пока приоритеты все те же — жилье потребно, потому что люди прибывают и прибывают, а вторая для поместья зима маячит на горизонте и заставляет шевелиться.

Терем мой — не в середине поместья, где шумно и людно, а на севере. Рядом — «вип-избушки» и многоквартирные деревянные двухэтажки для дружины. На севере, после сада с фруктовыми деревьями и сараев с утварью начинаются наши поля.

Южнее — жилые бараки «общажного» типа с рабочими. Жители комнат для одиноких пользуются общей кухней (по желанию, так-то централизованная трехразовая кормежка в столовых есть), а для семей у нас предусмотрены «секционки» на четыре комнаты, по две на семью. В «секции» — кухонька с печкой, посудой, ларями для продуктов и ёмкостями. Ванночки медные для купания младенцев выдаем, но воду нужно носить самим. Обычно этим сами матери занимаются — мужик-то и старшие сыновья на работе, а «средние» дети в школе. Теоретически могли бы мужья по утрам воды на весь день приносить, но никому и в голову не приходит: бабье это дело, за очагом следить.

Лучше всего живут семьи, в которых глава — ценный специалист и у него есть пара-тройка сыновей-подростков. Грамоте мы учим всех без исключений, от мала до велика, но все мальчики старше тринадцати лет работают. Детский труд, на мой чисто капиталистический взгляд, напрасно в мои времена подвергали такой критике. Вот ходит лоботряс в школу через день, «троечки» ему учителя кое-как натягивают по принципу «скорее бы его до девятого класса дотащить да сплавить», и в будущем ему все равно придется работать там, где ум и прилежность не нужны. Ходил я однажды по супермаркету, а там уборщик на специальном маленьком тракторе-мойщике медленно так промеж стеллажей катался. Вот на такую штуку вышеупомянутого лоботряса посади, ему оно в одну только радость! Чего время терять — пусть сразу деньги идет зарабатывать, если учиться не хочет.

Подросток слабее взрослого человека, поэтому рабочий день у пацанов от тринадцати до шестнадцати лет пятичасовой. От пятнадцати до семнадцати — семичасовой, а дальше, уже как у всех взрослых, десятичасовой с перерывами на завтрак (полчаса), обед (час) и ужин (полчаса). Все равно делать в средние века кроме работы нечего, не в лучину же сидеть дома пялиться. Почти все работают больше — и второй год жизни поместья с обилием задач такой самоотдачи требует, и двухкратный множитель на почасовую оплату в дополнительные часы да выходные — те, когда работать не грешно — способствует.

За жилыми бараками — рынок и лавки, торговцы сидят в них весь день, но покупатели приходят только утром и вечером. Продаются в основном наши готовые изделия — по себестоимости для работников и с прибытком для «гостей» — и продукты: хлебушек, лепешки тандырные, мука, крупы, овощи с бобовыми, «молочка» всех видов, продукты ферментации, мясо и рыба. Десерты представлены медом и продуктами на его основе. Еды продается мало из-за централизованного питания: иждивенцев в виде не работающих частей семей работников же тоже кормим.

Гости в основном из ближайших деревень и работники «партнерского» поместья моего «алхимика». Там тоже в основном бараки сейчас строят, но план развития столь же амбициозен как мой, включающий полноценный судоходный канал Клязьма-Яуза. Лучше всего идут ремесленные товары бытового толка: гвозди, ножи, топоры, пилы да подковы с гончарными изделиями. Вторая по спросу категория — продукция наших ткацких и кожевенных мануфактур. В будущем, когда закроем свои потребности, начнем экспортировать доски и другие стройматериалы, а пока весь объем нужен самим.

«Экспорт» высокоуровневых продуктов — стекла, книг, броней, оружия и заготовок под оные — в лавках и торговых рядах, которые занимают приезжающие купцы и «колхозники» из ближайших деревень с овощами, грибами да ягодами (это ближе к осени актуально) не нуждается, там склады да телеги.

За торговой зоной у нас те самые склады и транспортная инфраструктура: «гаражи», мастерские по ремонту телег и конюшни. Дальше начинается производственный кластер с «энергетическим ядром» в центре: мы сейчас здесь и находимся. Северная часть кластера занята «чистыми» производствами, а южная сливает в речку отходы. Ниже по течению живут люди, но кроме как выкопать перед сливом отстойники у меня идей по очистке нет. Ничего, размоются-растворятся отходы, благо не токсичные они, а в основном грязно-мыльная вода.

До конца дня мы с Уразом и Климом ездили по поместью, оценивая уже сделанное, находящееся в процессе стройки и припоминая то, что еще предстоит сделать. Возвращаясь домой с прицелом весь вечер «тетешкать» Андрюшку, я был доволен: на правильных людей положился, и они не подвели — большего за прошедшее время сделать было попросту невозможно.