Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 16

Поступившая в начале июля новость об объединении Польши и Великого княжества Литовского в Речь Посполитую решимости нашей не поколебала и была благополучно проигнорирована. Ну а Царь в письме Сигизмунду по этому поводу не удержался от именования последнего еще короче, чем было: «Сигизмунду, князю Литовскому». Новость есть, толку на нее реагировать нет: Армия-то не удвоилась, а так, чуть-чуть окрепла, и то не из-за объединения, а тупо от подготовки к войне за наследие Киевской Руси, что в принципе сводится к противостоянию Ивана Васильевича и Сигизмунда за право носить титул «Князь Киевский», а через него — «Государь всея Руси».

Поход начался еще до физического выхода армии из Москвы и ее округи — с многолюдных молебнов за победу, длившихся весь август. Молебны перемежались гулянками, те — вновь молебнами, и новый, наступивший первого сентября 1557-й год Москва как-то на этом фоне встретить совсем забыла, даром праздничек не шибко заметный. И вообще — праздники праздниками, молебны молебнами, а уборку урожая никто не отменял.

Запахи хлеба, пирогов, кислого пива, дымов костров, музыка и людской гомон за этот месяц стали для столицы привычным фоном существования, и многие радовались не тому, что праздник продолжается, а тому, что он наконец-то подошел к финалу.

Того же, первого сентября, что весьма символично, Государь Всея Руси оказал милость своим верным холопам, лично обратившись со ступеней Успенского собора и пообещав вернуться со скорой победой, после чего уселся на лошадку и под ликование толпы выехал с территории Кремля, символически положив начало походу. В этот момент с висящих над городом воздушных шаров вниз полетели цветные ленты и крупы. «Отбомбившись», шары при помощи «тележных якорей» вальяжно поплыли по небу на Запад, чтобы приземлиться в полях, «свернуться» и отправиться догонять нас и ушедшую вперед уже пару недель как основную армию.

— Выходи-и-ила на берег Катюша… — горланили стрельцы и конники свежий хит, разученный аккурат к началу похода.

Нескладно, но очень громко и радостно.

— Ох, жмутся друг к дружке псы шелудивые, боятся Руси Святой! — а такого характера бодрые крики из рядов наших воинов исчерпывающе передавали зашкаливающий боевой дух.

Мы с Государем, «избранниками», малой дружиной и отборными стрельцами прошлись от Кремля по заполненным кланяющимися, крестящимися и плачущими (кто от радости и умиления, а кто и просто от накала праздника, усиленного хмельным) людьми улочкам и выбрались за пределы города. Тишина ударила по ушам, и сразу стало как-то грустно, как всегда и бывает, когда покидаешь радостную толпу.

Почти сразу в голове всплыла доселе успешно заглушаемая праздником мысль «зачем я здесь?». Командовать — не умею, «огневики» и «авиаторы» мои в моем кураторстве не нуждаются, Киев — больше, чем уверен — и без меня возьмут… Бессмысленная трата времени.

От навалившейся апатии я ненадолго утратил контроль над лицом, и Иван Васильевич это тут же заметил:

— Чего смурной такой, Гелий? Али не рад делу большому да богоугодному?

— Делам всегда рад, Государь, — ответил я. — Только большому делу, где без меня и так управятся, радуюсь меньше, чем малым, за которые один я отвечаю.

— Понимаю — забот у тебя нынче много, и в своем доме, и в моем, — покивал Государь. — Но куда мы без тебя, Гелий? Голова у тебя золотая. Вот, пущай лучше ко мне поближе будет.

Ох и не понравился мне ответ Государя! Намек тоненький, как сама кромка Никитиной сабельки!

Иван Васильевич начал смещаться к Курбскому, а мне на прощание оставил подколку:

— Забыл что ли, как на Руси говорят? «Идет Грек, богатства несет». А кто ж богатства без пригляда оставляет?

Хотелось Царю «напомнить», что у него в оригинальной истории казну с этими самыми «богатствами» сперли, но он же все равно не поймет. Ну а Курбский… Для него это классическое «последнее дело перед пенсией», то есть многолетней возней с догнивающей Белой ордой за Сибирь. «Сибирская торговая компания» уже учреждена, люди боевые в нее за зарплатой и приключениями валом прут. Все готово, осталось только начать, и Курбский своими мечтами о том, как круто будет в Сибири мне уже все уши прожужжал — часто на Дворе тусуется, мешает всем спокойно работать.

В отличие от прошлого похода, этот я имел сомнительное удовольствие наблюдать в стадии зарождения — составления плана кампании по картам, и последние оказались примечательными.

Если потомки однажды найдут пачку использованных нашим средневековым «генштабом» карт, в учебниках рискует появиться строчка про «гражданскую войну». На картах сих Смоленск, Чернигов и ряд объектов помельче уже принадлежат Москве. Бумага все стерпит, и карты сии — не объективное изображение реального положение дел, а скорее «это вот по праву наше, а что не наше прямо сейчас, то временно утрачено и будет возвращено». Ну и вообще, карта-то старинная, по заказу предыдущего Государя изготовлена, аккурат к «прирезанию» тех же Смоленска с Черниговом, которые потом утратили в 1522 году. Ну не заказывать же в честь поражения обновленную? Подождали себе спокойно — и вон, пригодилась, а скоро и опять актуальной станет. Удобно.

Я от такого немного выпадаю в осадок, но, уверен, некоторые упакованные в мундиры любители «красить карты» из последующих веков такой подход бы одобрили. Ну а я свое удивление от планирования кампании по картам тридцатилетней давности унес с собою в недра Двора, честно признавшись, что нихрена в планировании военных походов не понимаю, зато доверяю мастерству «ближников». Сами стрелочки рисуйте, а я лучше дальше смету считать да технологические карты блюд упорядочивать буду.

— Да ты не грусти, Гелий, — подкатил ко мне любимый «старший брат» Данила, ловко держа уздечку своей «клешней». — Нужен ты. И нам, как друг сердечный, и войску Государеву. Иные-то припас огневой прямо в дороге варить не умеют.

Можно поспорить, что это не я, а отлаженное до совершенства «дорожное производство», но зачем? Данила от сердца меня утешает, не для проформы.

— Спасибо за слова твои добрые, Данила, — благодарно кивнул. — Милы они мне. Просто натура такая у меня — на месте сидеть слаще меда, а за тридевять земель ходить что ножом по сердцу.

— Знаю сие, — кивнул Дворецкий и хохотнул. — На месте сидеть слаще меда, а стены строить так и не научился!

Здесь без намека — просто напоминает о том, как хорошо сработали против степняков укрепления, о которых он мне все уши тогда прожужжал.

— Горит в сердцах у нас Любовь к земле родимой… — грянул свой до фанатизма в глазах любимый гимн артиллеристы.

А остальные пока завидуют и пытаются сочинять гимны для собственных родов войск. Ну и подпевают — хорошей военной песне грех не подпеть!

Обоз, который мы догоним дня за два, нынче выгодно отличается от прошлого похода. Я в ратном деле чайник, но здесь же не стратегические маневры, а формат хозяйства. Забавно, но я бы и в степную жизнь нормально смог бы встроиться, обрастая в вечном движении производством. Ближники с улыбками, но уважительно зовут мой обоз — точнее, интересную его часть — «конным ремесленным двором», и в целом такое название подходит.

Широкие, приземистые телеги с низким центром тяжести — основа. Колеса толще обычного, с частыми, мощными деревянными «спицами» выдерживают вес даже кузнечного горна с кузнецом и его наковаленкой. Имеется возможность установить «стены» и «крышу», спрятавшись от дождя.

Ох и отвалил я за лошадок да корм для них — ход у такой телеги на удивление легкий благодаря качественно выточенным ступицам и обильной пропитке жиром и воском, но даже с этим приходится использовать много «лошадиных сил» — не тяжеловозов и больших боевых коней, а степных почти-поняшек, которые живучи, неприхотливы, но жрут, собаки ненасытные, столько, словно им латника на себе весь день таскать.

Весь «ремесленный двор» разделен по направлениям: кузнечный, пороховой, плотницкий (в основном колеса да ступицы точат, они в походе один из главных расходников), швейный и «общехимический», где мои алхимики огонёк варят. Присутствует и полный набор стандартных обозных штук: запасы провианта, медицины, оружия, моих пушек, инструментов и вообще всего, включая мою серебряную (потому что у Царя золотая) ванну для «полевого мытья».

Всё, что даже теоретически может сломаться, максимально стандартизировано и имеет «запаски». Колоссальнейший опыт годового похода, когда мне с моими мужиками и собраться-то толком не дали и многое пришлось «рожать» на ходу, был нами аккуратно осмыслен и направлен на устранение узких мест и купирование самых частых проблем.

Телеги — это здорово, но главное — люди. Год назад со мной в полную неизвестность захотело пойти на удивление много народу, и нам с Климом (а он ведь тоже очень хотел пойти) пришлось решать архисложную задачу: забрать тех, кто полезен, не обескровив проект «Слобода 2.0». Хорошо, что к тому моменту к нам успело перебраться много мастерового люда, и не только перебраться, но и понять, как оно устроено у меня, то есть на уровне пусть не XXI, но крепкого начала XX века.

Ехали мы тогда как умели, и обилие работы тяжким грузом легло на плечи совсем не готовых к этому людей. Мужики выдержали, в процессе обретя поразительную для Средневековья универсальность. Много было набито шишек в самом начале, поменьше в середине, а из Крыма, обогатившись к тому времени мастеровыми да грамотеями из пленных и «трофейных», мы уходили уже совсем другими, и шишек от этого уже не было совсем, один лишь стабильный рабочий процесс. Эх, скорее бы обоз свой догнать — не ради ванны серебряной, но ради ощущения хоть какого-то дома.

Дорога всегда одинакова. Сначала — бодрость и воодушевление, потом песни и гомон сменяются разговорами и смехом. Последние со временем становятся тише и реже, и в какой-то момент остается лишь монотонное движение огромной массы уставших людей.

Этой фазы мы еще не достигли, настроение приподнятое, а за моей спиной, метрах в двадцати, за нами шумно едет следующее поколение элиты. Маловаты ныне царевичи, в поход брать нельзя, а посему мой Ураз в «дружине отроческой» де-факто самый важный, и поэтому неожиданно для себя пребывает в центре внимания. В бой, ясен пень, никого из них не пустят, идут с нами учиться ратному делу «настоящим образом» и прокачивать репутацию. Всем понятно, что подросток сам Киев не штурмовал, но здесь главное причастность к событию.

Крепко бояре с купцами все-таки сыновей воспитывают: подростки старались держаться плотнее к Уразу, внимательно его слушали, смеялись шуткам громче, чем следовало, и вообще пробуждали в пасынке подавленного после смерти биологического отца княжича. Вот теперь он там, где должен, и мне от этого тревожно: не зазнался бы пасынок, не потерял берега. Ничего, я рядом, а значит смогу присмотреть.

Одетый в синий кафтан, сидящий на потешно большом для подростка жеребце темно-гнедой масти младший Строганов светился как солнышко. Вместо строгого папки с его складами и бочками настоящий военный поход даже большей, чем Царьград, значимости. Пободаться за право зваться Римом лично Ивану Васильевичу очень приятно, но не настолько образованным русичам это сложно и не понятно. Ромея, Кубань, Крым — это все здорово, но очень далеко и почти сказочно, а Киев… О Киеве всю жизнь русичи от попа своего слушают, и через личные да торговые контакты с тамошними людьми общаются.

Младший Шуйский в хороводе вокруг Ураза не участвует, словно тень следуя за «дружиной отроческой» в десятке лошадиных шагов. Он теперь всегда такой — даже самый умелый поп от такой чудовищной травмы не вылечит. Жалко пацана, но время, прости-Господи, и не такое лечит.

Поля сменялись лесами, деревнями, вновь полями и лесами, пыльная дорога стелилась под копытами лошадок, стихли песни, замолчали музыканты, солнышко начало катиться к закату, и мы остановились на ночлег на подмосковном боярском дворе Глинских с прилегающим к нему селом. Печные трубы на всех домиках дали Глинскому возможность показать Государю, что он «в тренде».

Ужин был добротный, ничуть не хуже того, что раньше подавали на Государев стол. В тесной от людей горнице стояла духота из-за нас, свечей и лампад. Воспользовавшись случаем, я подарил Глинскому «керосинку» своего производства, и по реакции из смеси любопытства с восторгом («Ишь как ярко!») понял, что получил еще одного клиента. Не надо Грека бояться, надо у Грека продукт покупать!