Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 22

Первое мая 1560-го года выдалось прохладным, но солнечным. Служба в нашем белокаменном, здоровенном, стоящем на крутом берегу Яузы храме закончилась, и мы с князем Курбским в числе прочих прихожан вышли на воздух, сразу же при помощи малой дружины отгородившись от остальных. Я-то обычно среди своих людей спокойно хожу, но разговоры наши слушать у них нос не дорос. Андрей Михайлович в Мытищах последний раз с полгода назад был, поэтому поделился наблюдением:

— Все хорошеют и хорошеют Мытищи твои.

— А чего им? — улыбнулся я комплименту.

Красота и впрямь неописуемая: отсюда открывается вид на сияющую на утреннем солнышке Яузу, медленно плывущие по ней купеческие струги и геометрически правильные улочки жилого района на другом берегу. Там уже не бараки, а привычные домики с садами, выстроенные самими работниками на свои деньги. Мы «соцжилье», конечно, выдаем, но во времянке кому жить охота? Как только возможность появилась, индивидуальное жилищное строительство зацвело буйным цветом, и хорошо, что у нас под это дело полно свободного места на другом берегу. А выше по течению Яузы нынче работают церковные каменщики: монастырь Мытищинский строят, чтобы ореол «Антихриста» от меня братия молитвами отгоняла.

Если говорить привычным этим временам языком: высокий берег — крепость, а низкий — ее посад. Мосты имеются, и даже общественный транспорт ходит — по утрам работников собирают в телеги и везут в производственный кластер, а по вечерам увозят обратно. Имеются и другие маршруты — до магазинов, до храма, до пляжа речного (там у нас праздники и спорт) и даже до Москвы, куда чаще всего катается наша детвора, на экскурсии.

Князь Курбский сегодня выглядел подростком, которого наконец-то выпустили погулять: улыбался всему миру, двигался вприпрыжку и вообще изумлял меня, привыкшего видеть солидного вопреки возрасту, степенного и уверенного в себе воеводу. Радуется первому дню почетной пенсии.

— А вала-то так и нет, — хохотнул Андрей Михайлович. — Москва от стенаний Данилиных аж трясется — вдруг к Греку опять татарва пожалует, а он — без вала!

— Заботится обо мне старик, — улыбнулся я. — Но это по-старинке думать привык. На кой в наши опасные времена вал? — развел руками. — На днях вон император Священно-Римский Милан сжег, куда уж Мытищам моим? Забор есть — и ладно.

Дощатый, с вышками да калитками — больше от животных, чем от людей, но при появлении разбойников дружина охотно надает по роже и ватаге в полтысячи человек. И пожарные команды!

— Хороший забор, ровный, — иронично похвалил Курбский. — Милан, значит? Он на «сапожке»?

— Рядышком, севернее «сапожка», — поправил я и повел князя к воротам церковной ограды. — Испанцы не захотели отдавать свои владения без боя, поэтому Фердинанду I, тоже кстати Габсбургу, просто из другой ветви, пришлось принять тяжелое решение. Впрочем, после того как Фердинанд весьма кроваво разобрался с автономиями Фландрии и Франш-Конте — это на самом севере и самом юге его границ с Францией — никто тяжелым решениям уже не удивляется.

— О сих слыхал, — кивнул Андрей Михайлович. — Католики беснуются, а Папа и не почешется, только гугенотов клеймить и может, да поход наш повторить призывать. Боится за Область свою да золотишко Венецианское.

— Венецианцы платят всем, — улыбнулся я и с поданной слугой Василием скамеечки забрался на коня. — И всем нужны их корабли, потому что даже в такие времена без торговли станет худо всем, — подождав, пока князь пристроит свою лошадку рядом, я увидел на его лице легкую скуку. — Но это к слову, — свернул с неинтересной гостю темы. — Поговаривают, дальше на юг Фердинанд пойдет, до Неаполя, и там у него с испанскими войсками под командованием герцога Альбы случится большое сражение.

— Не привезли тебе весточку о нем пока? — улыбнулся Курбский, кивнув вниз по течению.

Мытищинский канал ныне — одна из самых оживленных торговых артерий центральной Руси, и новости из большого и неспокойного мира я получаю одним из первых.

— У всех спрашивать велел, но покуда тихо, — улыбнулся я в ответ. — Параллельно контингенты из Австрии, личной унии Фердинанда, продолжают отгрызать Балканы у сломанных нами магометан. Белград, полагаю, ныне уже взят или сожжен, но и здесь подождать придется.

— Умен Фердинанд, не хочет собственных гугенотов походом на Францию злить, — заметил Курбский.

— Умен, — согласился я.

Под разговор о далеких далях мы доехали до моего терема и поднялись в горницу второго этажа позавтракать. В нос мощно шибануло сладкой сдобой, и княже, даром что немалое количество «разблокированных» наличием сахара блюд вместе с другими элитариями распробовать успел, интенсивно задышал носом.

Мы сели за стол, слуги налили нам в бокалы Иван-чая с травками, и принялись заносить тарелки. В первую очередь…

— Чего это? — зачерпнув белую густую массу, Курбский дал ей вязко стечь в тарелку.

— Каша особая, — не скрывал я. — Пшено мелется, мука уходит отдельно, крупные куски зерна по новой мелются, а то, что еще не мука, но уже не зерно, отбирается. При варке на молоке эти мелкие кусочки набухают в этакую кашу. Я называю ее «манной». Попробуй, только сверху, внизу остывать долго будет.

Князь, подглядывая за мной, соскоблил остывший слой ложкой и отправил в рот. Секунда, другая…

— И впрямь как манна небесная! — зажмурившись от удовольствия, вынес вердикт сладкой, щедро сдобренной маслом, кашке.

В мои времена манка была знакома каждому, и не всегда в хорошем смысле, а здесь и сейчас она — элитный в силу долгой сортировки дробленых зерен продукт.

Прилагающиеся к каше, смазанные растопленным с маслом сахаром булки князю тоже понравились, но их он и на пирах Государевых накушаться успел. Зато дополнение к булкам…

— Сие тож каша? — ковырнул Андрей Михайлович еще более однородную белую субстанцию в другой миске.

— Отчасти, — улыбнулся я, зачерпнул субстанции и принялся намазывать ею булку. — Молоко выпаренное с сахаром. Называю сие «сгущенное молоко».

Курбский отведал:

— Благодать-то какая!

Благодать и медленная, но верная смерть зубам. Я-то сразу после таких трапез зубы полощу и чищу, а иные так и ходят, остатки сладости с зубов слизывают. Не приживается чистка зубная несмотря на все мои старания и репутацию, не понимает смысла народ. Хорошо, что часть этого «народа» я могу тупо заставить. Например — всех учеников школ, и детско-юношеских, и «вечерних», для взрослых. И на производствах — после каждого приема казенной пищи приходится зубы чистить, иначе штрафы и социальное порицание.

Больше года уже душу отвожу — пеку, консервирую, плавлю да смешиваю. И перегоняю — спирт-то не только оружие бесовское, но и ценнейший для производств ресурс. Забавная особенность все-таки в человеке сидит: когда чего-то нет, оно как будто и нормально, но стоит тому же сахару появиться — всё, без него жизни уже и не мыслишь. Не хватало мне его, и, покуда не появился, я даже не понимал, насколько. Впрочем, вру — чем угодно занимался, кроме профильной «кондитерки» как раз из-за нежелания плодить компромиссные блюда, а теперь аж щурюсь от удовольствия, взбивая тесто и экспериментируя с начинками.

— Под тортик место осталось? — спросил я гостя.

— Под тортики твои, Гелий, уже вся Москва по второму брюху отрастила! — хохотнул он.

Раньше «пир Государев» в головах ассоциировался с престижем, красиво запеченными лебедями, рыбкой да хмельными напитками, а теперь — с многоэтажными, нежнейшими тортами. Неудивительно, что лицо князя несколько померкло, когда слуга Федор занес самый что ни на есть утилитарный, с тарелку диаметром и в пяток сантиметров высотой, покрытый сверху сгущенкой.

Когда торт разрезали, нашим глазам явились аккуратные, тонкие коржи. Это — уровень толковой домохозяйки, но мне и такому пришлось долго своих и Государевых поваров учить. Не потому, что глупы, а просто учились другому и иначе. Парадоксально, но логично — «с нуля» человека как мне надо выучить проще, чем «переквалифицировать» опытного местного кулинара.

Вкус…

— Ляпота! Даже в Сибирь уходить жалко, — пошутил Андрей Михайлович, запив кусок торта и сыто откинувшись на стуле. — Вижу теперь, отчего ты «кондитером» назваться норовил.

Именно! Какой «кондитер» без сахара? Так, баловство. А что до Сибири…

«В Сибирь сразу после похода» — это с учетом долгой передачи служебных и личных дел, растянувшейся до сего дня. Внесло свой вклад в задержку и накопление людей с ресурсами: до похода копили в основном последние, а после пункты приема добровольцев чуть не взяли штурмом толпы воинов, которые привыкли видеть в Курбском источник своей удачи. Столько людей «Сибирской военно-торговой компании» не нужно, и как только работающие в «приемниках» дьяки получили указание сократить поток, кадровый отбор установился сам: кто больше дьяку предложит, того в «сибиряки» и запишут.

Эпичные победы над соседями, слава и положение любимого (заслуженно любимого!) воеводы Царя — это все очень приятно, но выращенный в Дворовом инкубаторе Андрей Михайлович при всех своих великолепных стратегических и тактических качествах болен смертельной для такой должности болезнью: он не хочет воевать.

Не потому, что гуманист. Не потому, что моралист, или там хлеба́ сажать любит больше, чем мечом махать — нет, ему просто не нравится. Настолько, что за время знакомства мы не одну сотню часов вместе вздыхали о том, как не хочется переться куда-то за тридевять земель, чтобы доблестно рубиться с сильными врагами. Это последние пару походов мы легко обходились, но раньше-то было иначе. Но и слабаков лупцевать Андрею Михайловичу не нравится — князь грезит нехоженными тропами, таежными дебрями и славой первооткрывателя в чисто географическом смысле слова.

Татарва сибирская здесь так, что-то вроде приятной адреналиновой перчинки — оплошаешь, накажет больно, но плошать-то никто не собирается! Отборную тысячу своих людей, казачий костяк армии, Курбский гонял в хвост и в гриву все время после возвращения. Летом — по лесам скакали, отрабатывая стычки с татарвой, а по зиме раз в седмицу ночевали под открытым небом — экипировка позволяет, если хоть лапника под себя настелить, поэтому заболевших гнали в шею: людям со слабым иммунитетом в «костяке» делать нечего!

Цель похода — надавать по сусалам остаткам Белой орды, создать цепочку опорных крепостей и другую инфраструктуру, которая позволит Руси «стравить» избыточное демографическое давление к тому моменту, когда более приятные климатом территории Кубани уже будут заселены, а «бэби-бум» останется. Надолго планируем — так, чтобы потомки в какой-то момент нам сказали «спасибо» за предусмотрительность.

Интегрировать Сибирь в Русь целиком сейчас физически невозможно, поэтому князь до Тихого океана не пойдет — достаточно выбить агрессивную татарву из относительно ближнего Зауралья (бассейна реки Обь), а с договороспособной ее частью да тамошними аборигенами наладить торговлишку и сбор с оных налога пушниной. Пока — хватит, а потомки продолжат, в процессе обнаружив колоссальные залежи природных ресурсов.

— Без сладостей я тебя не отпущу, Андрей Михайлович, — улыбнулся я в ответ. — Щас рот прополощу, и приглашаю тебя на подарки для тебя приготовленные смотреть.

Я две недели назад себе от греха подальше начавшую гнить левую верхнюю «восьмерку» велел выдрать. Остальное пока, слава Богу, держится, а вот у князя во рту дырок уже с пяток наберется. В Сибирь с ними парочка моих врачей широкого профиля идет, будет кому зубы мужикам дергать, но я все равно средневековым жителям в этом плане очень и очень сочувствую.

— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — поднялся из-за стола Курбский следом за мной. — Тож зубы помою.

После такого плотного завтрака полежать бы часок-другой, но мы с московской элитой и так как-то очень быстро обрастаем «вторыми брюхами», просто не так как имел князь, а в виде жира, поэтому я повел князя ко «внутреннему» поместному порту, смотреть на подготовленные к погрузке на струги «подарки».

Добро сложено на легкие, но очень прочные телеги — такие легче таскать по лесам, грязи и болотам. Прежде всего…

— Валеночки, — указал я на ближний к нам ряд телег. — Полторы тысячи пар, скорее всего многим велики будут, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ничего не поделаешь, — согласился привыкший к индивидуальному пошиву Курбский. — Ничего, ежели без маршей, сильно помогут.

Следующий ряд.

— Одежа теплая. Не мех, но поможет. Пятьсот комплектов.

Покрутив в руках вполне привычного мне дизайна телогрейку, Курбский кивнул:

— Добротно.

Следующий ряд для гостя был гораздо интереснее. Слуги открыли ближайший ящик, достали из соломы тройку промасленных свертков и показали нам содержимое.

— Ладные пищали, — похвалил Курбский и без брезгливости взял оружие.

Приложив приклад к плечу, он прицелился в сидящую на крыше склада сороку:

— Легкая. Не рванет?

— Может, — честно признался я. — Но не должна. Шагов на сорок бьет уверенно, далее — с Божьей помощью.

Никаких технических чудес — просто довели до максимального качества современные технологии, постаравшись унифицировать калибр. Долго, дорого, но полтысячи пищалей сделать успели, наклепав для них большой запас пуль и заранее отмеренных порций пороха.

— В лесах далее и не надо, — остался доволен Курбский. — Ну-ка заряди, — подал пищаль слуге.

— И мишеней туда вон навешай, — добавил я, указав на складскую стену.

Проверяли — пулей не пробивается.

Князь был не против отложить испытания, поэтому, на ходу вытирая руки о поданную слугой тряпочку, отправился со мной к следующему ряду телег.

— Брони, — коротко прокомментировал я.

— Спытай-ка, — махнул своему дружиннику Курбский.

Пока тот облачался в простенькую легкую кирасу и прикрывающий заднюю часть шеи шлем, Андрей Михайлович придумал идею:

— Давай стрельнем, как облачится, спытаем прочность.

Движения бедолаги-дружинника замедлились, отсрочивая гибель.

— Пуль не держит, — развел я руками. — Молотом водным штамповали. Железо доброе, но тонкое, чтобы легкости не растерять. Стрелы держит с запасом, под них и рассчитано.

Дружинник с облегчением на лице завязал последний ремешок, поприседал и попрыгал:

— Легкая, Андрей Михайлович.

— Ну-ка лук принеси, — велел князь слуге.

Дружинник побледнел, а Курбский рассмеялся:

— Да не боись, мы ж не душегубы.

— Спасибо, Андрей Михайлович, — поклонился дружинник. — Сымать?

— Сымай, — разрешил князь, и мы пошли к последнему, самому важному ряду телег.

— Сгущенка, что мы с тобою нынче едали, — указал на телегу с тремя десятками бочек. — С устатку — милое дело.

— Лакомо, — с улыбкой пригладил бороду князь.

— Сухари, — указал на следующие телеги. — Сладкие.

— В сгущенку макать сгодится, — сразу нашел применение Курбский.

— Далее — пастила, фрукты да ягоды сушеные, и варенье из них же. Банки — хрупкие, ежели побьется чего…

— Сразу на стол, — догадался князь.

— Ну и сахар. Много. И вам сгодится, но главное — другое. Татарва лесная — она кто?

— Псы презренные, — не задумываясь ответил Курбский.

— Степан, покажи, — дал я отмашку слуге.

Он залез в мешок, набрал горсть сахара и присел на корточки, протянув руку дремлющей под телегой мелкой дворняге. Поводив носом, собачка вскочила и принялась жадно слизывать лакомство, а князь загоготал на все Мытищи.