Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» — ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым — протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

— Саблю мне! — решил проверить обновку на самом главном.

— На-ка мою возьми, — оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие — вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять в руку левую и сжал здоровые пальцы. Почти без задержки, с мягкими щелчками, повинуясь вжатому большим пальцем рычажку, ожили механизмы, зафиксировав хват и натянув кожу перчатки. Аккуратно, не веря, что протез выдержит, Данила отпустил лезвие и медленно поднял меч вертикально, держа одной лишь левой. Сквозь невозмутимое недоверие на его лице медленно, но верно проступал восторг. Отбери на пару лет у человека то, чем он с рождения пользовался, а потом верни хотя бы бледную тень, и можешь быть уверен: он за это всю жизнь будет благодарен.

Ох, «всю жизнь»… Сдает Данила. Я помню его крепким пожилым мужиком, а теперь он потихоньку сохнет и поседел как лунь. Время точит даже богатырское здоровье, и я как могу гоню прочь мысли о том, что однажды Данила нас покинет.

Сабля описала в воздухе первый, осторожный, простенький круг. Второй круг — со свистом, уверенный. Вместо третьего — серия тренировочных движений навроде тех, что отрабатываем мы с Уразом под руководством мастера-мечника Андрея. На лице Дворецкого сияла улыбка, прекрасно гармонирующая с намокшими от радости глазами.

— Руки мы тебе вернуть не в силах, — заявил Государь. — Но людей верных не забываем.

Ловко обобществил мой подарок, даром что не коммунист, а самодержец. Остановив саблю, Данила опустился на колено, склонил голову и протянул ее хозяину, глухо попытавшись подобрать слова:

— Государь… Рука сия… — он всхлипнул.

— Встань, Данила, — ласково велел Государь. — Не за тем пришли. Ты на стол подать вели, да баньку истопить — забыл, что ль, как гостей привечать надо?

— Прости, Государь, — поднимаясь, «повинился» Данила. — Не из злобы сие — от радости великой.

— Понимаю сие, — улыбнулся ему Иван Васильевич, и Дворецкий принялся отдавать слугам приказы.

— Замеры, Гелий Далматович, — шепнул мне мастер Мануил Калинник.

Тоже «трофей», мастер тонкой механики, командовал коллективом из кузнеца, кожевенника и часовщика.

Я легонько махнул рукой — помню — и, дождавшись, пока Данила закончит, попросил:

— Сними перчатку, Данила. Мастер Мануил, — кивнул за спину. — Работал по замерам руки твоей еще тогда, когда раны обрабатывали. Подогнать нужно, чтоб не давила нигде.

— Та не давит, — отмахнулся боярин.

Ну дуб, что с него взять? В поисках рычага давления я посмотрел на Ивана Васильевича.

— Сними, Данила, зачем мастера обижать? — попенял Государь. — Дай ему работу свою до ума довести.

Мануил благодарно поклонился, а Дворецкий с неохотой протянул ему руку. Мастер аккуратно развязал ремешки, стянул перчатку и попросил:

— Дозволь руку твою посмотреть, Данила Романович.

Вот что мне в моих «трофеях» нравится, помимо очевидной профессиональной пользы, так это очень быстрое освоение русского языка. Логично — человек 24/7 погружен в чужую языковую среду, и это помогает быстрее адаптироваться. Ценой стресса, непонимания и ошибок, но тут уж ничего не поделаешь.

Данила протянул хорошо зажившую, но уродливую «клешню» с хорошо заметными следами там, где протез давил и натирал. Лишь бы мужественно терпеть, блин! Согласен, за почти работающую руку это малая цена, но зачем мучиться, если можно не мучиться?

Мастер извлек из сумы блокнотик с «карандашом» и, поглядывая на руку, сделал заметки. Закончив, он поклонился:

— Спасибо, Данила Романович. Прошу тебя обождать до утра завтрашнего.

Тонкая работа, на уровне долей миллиметра, но Мануилу она по плечу.

— Спасибо, Мануил, — поблагодарил боярин, и мастер нас покинул вместе с перчаткой и блокнотом.

Данила пару секунд смотрел ему вслед, словно боясь, что чудо не вернется, а потом вспомнил о важном:

— Государь, Гелий, пойдемте в трапезную, стол поди накрыт уже.

— Это дело, — одобрил Царь, поднявшись из кресла и прихватив посох.

Чисто архимаг — без посоха даже в уборную не ходит. Покинув подчистую слизанную у меня в плане дизайна горницу, мы переместились в трапезную. Я кушать люблю в горенке, но трапезная у меня есть, и ее Данила тоже сплагиатить не постеснялся: большие застекленные окна, мои удобные стулья с мягкой обивкой, и я уверен, что блюда готовят по моим кухонным заветам: по технологическим картам и без лишней, унаследованной от предков, суеты.

— У меня для меньшого твоего подарок есть, — сообщил я Даниле.

Три с хвостиком годика Алешке, почти ровесник моего Андрейки и Государева Василия.

Сверившись с выражением лица Ивана Васильевича, Дворецкий ответил:

— Спит покуда Алешка, опосля обеда разбудим.

Стол и впрямь успели накрыть, но без горячего. Классический салатик из капусты с огурцами, морковкой и луком был заправлен оливковым маслом. Рядом — тарелочки с тонко и красиво нарезанными кругляшками колбасы, ломтиками копченого мяса и сыра. Отдельно — тарелка с белым, восхитительно пахнущим горячей свежестью хлебушком. В кувшинчиках — разбавленное вино и квасок трех видов. Скромненько, но со вкусом!

Я с удовольствием понюхал горбушку, проверил ее плотность и упругость пальцами, откусил теплый кусочек мякиша и помял его языком во рту, ощущая легкую кислинку и обволакивающее тепло теста.

— Хорош хлебушек! — честно похвалил и спросил. — Хорош ли урожай на землях твоих нынче, Данила?

— Скуден, — ответил он и тоже взял хлебушка, левой рукой, с тоской поглядев на нее.

Привык давно, но после перчатки снова ощутил горечь утраты. Усилием воли отогнав ее, боярин продолжил:

— Не пропал, слава Богу, — перекрестились. — Но и радости не принес. Колос мелкий, зерно легкое. Не токмо у меня, но и на землях твоих, Государь. Не беда покуда, но ежели в следующем году хуже станет — беде быть. Склады покуда велено не отворять. Сказывают — волнуются мужики, на ярмарках зерно да соль на все деньги покупают.

Значит скоро обрушенные колоссальным импортом цены на хлебушек поползут вверх. Было бы разумно велеть своим ручным купцам придержать наш корпоративный запасец, но я не стану — деньги это единственное, что у меня есть в избытке. Пущай народ закупится, реализуя послабления в податях. Со Строгановым надо будет поговорить, чтоб с ценами на соль не лютовал — он нормальный мужик, не откажет в срезании части маржи, и это сильно повлияет на рынок в целом. Я к нему так и так собирался, с подарками, а теперь еще предложу влиться в стекольный бизнес — он себя настолько хорошо чувствует, что даже очень большой и влиятельный партнер-конкурент не повредит.

— Не такие уж и «худые» лета получаются, — заметил Государь, прожевав и проглотив ложку салата. — Заботами султана до погожих лет дотянем.

Понимает, что без горы Цареградского бабла пришлось бы гораздо хуже. Невозможно накормить всех голодных, невозможно вручную проконтролировать каждый мешок зерна, поэтому мы и не пытаемся: хлеба на Руси нынче полно, от податей крестьян освободили, склады набили, а дальше будь добр сам не плошай.

— Смилуйся, Господь, над душой его грешной, — перекрестился Данила, и мы перекрестились следом.

Нормальный мужик был Сулейман Великолепный. Ничего личного — просто политика.

— Сказывают и иное, — перешел Дворецкий к интересной мне теме. — За школы церковные тебе, Государь, шибко благодарны.

А как не быть, когда твоим пацанам (не смог пропихнуть образование для девочек, «домостроевцы» на дыбы встали) дают пусть не путевку в жизнь, но возможность влезть в абсолютно непредставимую еще пятью годами ранее штуку под названием «социальный лифт»? Даже зародыш массовой системы образования вызывает у народа чистейший восторг и искреннее желание молиться за здоровье своего хорошего Царя.

— Дремучими да неграмотными править не желаю, — скромно ответил довольный услышанным Иван Васильевич, который все те же пять лет назад ничего против «дремучих да неграмотных» не имел и вообще без «Цареградского опыта» относился к податному населению как положено в эти времена — как к скоту.

— Мне тут давеча на «академиков» твоих жаловались, — хохотнув, перевел тему Государь. — Напились да с дружинниками драться полезли. Просили указ по голове люд ученый не бить отозвать, мол, по телу лупцевать-то мягко, да без синяков на роже поутру человек и не помнит ничего, может и в другой раз по удали пьяной полезть.

Мы с Данилой рассмеялись, представив эту картину.

— Мыкаются бедолаги без места своего, — с улыбкой заметил я. — Человек без места что соломинка степная, гоняет его ветер, а бесы зацепиться норовят. Ничего, последний этажик достроить осталось.

Строится Академия наук на территории Китай-города и настолько контрастирует с имеющимися там постройками в плане архитектуры, что Государь по весне собирается весь Китай-город обновить, чтобы все здания были с колоннами и каменные. Потеряет сердце Москвы часть своего самобытного облика, в этакий мини-Петербург превратится, но Римское наследие заставляет соответствовать.

После обеда, как Данила и обещал, а Царь не противился, мы направились в горенку, где «подобрали» маленького Алешку и переместились на просторный, украшенный выложенными камнем дорожками, складами-хлевами и яблоневым садом двор Захарьиных.

В этот момент в ворота въехал Никита со своей дружиной, который при виде нас удивился и был вынужден спешиться подальше, чтобы подойти и поклониться Царю как положено. А вот последний не удивился и на поклон ответил вопросом:

— Дело сделал?

— Сделал, Государь, — поклонился Никита. — Честь по чести.

— Добро́, — кивнув, Иван Васильевич демонстративно потерял к начальнику своей охраны интерес.

Не знаю, что там было за «дело» — много их у Царя и «избранников», и у меня много, вот и не лезу куда не просят.

Тем временем мои слуги принесли простой дощатый ящик и поставили у наших ног.

— Это тебе, Алексей, — присев на корточки, сообщил я пацану. — Забава и упражнения для ног, — обозначил пользу, пока слуги вынимали из ящика завернутый в холстину подарок. — Откроешь сам?

Мальчик посмотрел на отца — молодец какой — получил одобрительный кивок и поклонился мне с умилительной серьезностью:

— Спасибо, дядька Герий.

Сложно Алешке «л» дается.

Малыш сдернул холстину, явив взгляду подходящий ему по габаритам — то есть маленький — трехколесный велосипед с деревянными колесами в железных ободах, кожаным сиденьем и кожаными ручками на руле. Ход тяжелый, вес великоват, но без подшипников и легких, недоступных нам пока сплавов, ничего лучшего не сделаешь. Ход тяжелый, но удовольствие генерирует легко — Государев младшенький, например, на таком уже полгода рассекает, пытаясь задавить нянек и дружинников.

— Как у Васирия Ивановича! — угадал Алешка, уселся и с натугой начал крутить педали. — Спасибо, дядька Герий! — не оборачиваясь, поблагодарил меня еще раз, медленно уезжая «в закат».