Кондитер Ивана Грозного 4

Глава 21

Один из главных активов Америки, о котором обычно не говорят в силу почти полной невидимости оного в тени печатного станка — это свобода от истории внутри самой себя. Новый континент, новое государство и единая религия в виде доллара сотворили чудо, позволив бытовому шовинизму не развиться во что-то реально общественно опасное. Массово — от единичного придурка ни одна система не застрахована.

Европа полна старых обид, и такое положение сложилось еще задолго до моих прежних времен. Во времена нынешние обиды почти всегда лишены национального масштаба, зато на других уровнях рубилово идет не хуже, от сакрального (в глобальном замесе «кто тут Рим?» мы с Государем ныне активно участвуем) до совершенно личного: «сын мой, мы, условные бароны де Шателье, люди чести, а вот бароны де Совиньон — алчные порочные свиньи. Наши с тобой деды и отцы воевали с Совиньонами, потом тем же всю жизнь занимался я. И тебе придется делать так же. Совиньоны — жалкие трусы, и, если бы не их любовь к сидению в крепком родовом замке…».

Битва брони и снаряда существует столько же, сколько сама война. Крепости — всего лишь этап на ней. Пушки и более примитивные стенобитные орудия — ключик при умелом использовании хороший, но не абсолютный. А вот врученный мной благодарному человечеству огонь… О, это совсем другая история! Даже если какой-нибудь геополитический актор собрал добротный артиллерийский парк и умело его применяет, все равно приходится штурмовать вражеские крепости: да, через разбитые ворота и дыры в стенах это делать приятнее, чем штурмовыми лестницами, но тоже очень больно.

Огонек же ставит под угрозу не стены с воротами, а существование самой крепости. Крепости, в которой живут люди. Порой — весьма состоятельные. Хотят ли они, чтобы из-за очередной разборки между аристократичными баранами их активы обернулись пеплом? И хочет ли условный барон (или даже король), чтобы его собственные влиятельные подданные на него сильно обиделись? Ну конечно же нет!

Пока мы с Государем возились с Сигизмундом, Европа уже успела немножко поиграть «со спичками». Покуда горели родовые замки, чисто «боевого» характера крепости и прочая мелочевка, было будто и нормально, никто за пределами локальных конфликтов ничего такого не замечал. Но когда мы благополучно вернулись из Киева домой и спокойно себе зимовали, в Европе случилось непоправимое.

Началось «непоправимое», как водится, не одним днем, а задолго, еще до чумы, когда набрало силу движение гугенотов. В богатой Франции, где многие столетия шла феодальная возня, в ходе которой собственность и влияние были поделены между сильнейшими игроками, зарождение такого движения было всего лишь вопросом времени. Не большевики первыми поняли, что Церковь как-то подозрительно богата и сильнее всех заинтересована в консервации существующего миропорядка. Гугеноты — это «протестанты скрытого залегания», то есть, говоря современным языком, могущественная террористическая сетка. Когда Францию захлестнула чума, гугеноты сильно прибавили в весе: такая богатая и важная Церковь оказалась неспособна защитить паству, а стало быть, и сама по себе в грехах погрязла.

Мы здесь, в спокойной и жизнерадостно коптящей трубами в промороженные зимние небеса Москве, не знаем, кто и когда принес огонь одному из топовых гугенотов, адмиралу Гаспару де Колиньи, но разузнали о самом Гаспаре: служил мужик не Королю да Церкви, а Франции. Той Франции, которую видел в мечтах, а не реальной. Он мечтал о Франции пересобранной, очищенной от алчных католиков, и такой трогательный патриотизм сделал адмирала для своей страны опаснее, чем все внешние враги вместе взятые.

Когда чума ушла, люди оплакали павших, разгребли первую очередь последствий и уперлись в старое доброе «так дальше жить нельзя». Пронизавшее всю Францию снизу доверху движение гугенотов лучшего момента для активизации выбрать попросту не могло, и по всей стране началась кровавая суета под названием «гражданская война». В одном из ее раундов адмирал Колиньи отдал своим людям приказ сжечь славный город Каркассон.

Даже не представляю, что в этот момент почувствовали все, кто хоть что-то имел. Крестьяне уже давно махнули рукой на причуды господ, с молоком матери впитав тезис «лендлорд тебе не друг, а система», а купцы, магнаты, аристократы, мещане из едва успевшего зародиться «среднего класса» — вот им сожженный Каркассон точно будет годами сниться в кошмарных снах. Это — то, что зовется «экзистенциальной угрозой». Стены и право больше неспособны защитить собственность. Стены и право больше неспособны защитить стабильность, а будущее в одночасье перестало быть хоть сколько-нибудь прогнозируемым. Как кредитовать воинственных мужиков в красивых латах, если раньше возврат и проценты гарантировались его крепкими городами? Как планировать нормальные инвестиции в реальный сектор экономики, если буквально завтра придет пачка голодранцев с катапультами и сожжет все к чертям?

Мощнейший удар по самым основам бытия наложился на последствия чумы, удвоился обилием непокорных центральной власти людей вроде гугенотов или просто очень амбициозных феодалов, и умножился десятикратно решениями последних предъявить соседям длинный счёт.

Будучи продуктом совсем других времен, я прекрасно понимал, какой хаос набирает силу в Европе, и на этом фоне наши, региональные разборки казались мне даже милыми: здесь о макроэкономической стабильности и ее прямом влиянии на всё человеческое бытие покуда не задумываются, поэтому чисто конкретный Иван Васильевич чисто конкретно отжал у конкурента чисто сакральный титул «Государя всея Руси». Да, к этому прилагается податное население и торговлишка, но это же такая мелочь в сравнении с исторического масштаба понтами! Низкий, без всякой иронии, поклон Государю за то, что он с высоты своей сакрализации о торговлишке радеет.

С титулом Сигизмунд потерял и собственную жизнь — там, где в оригинальной истории Иван мог себе позволить надрывать жилы вверенного ему Господом народа в Ливонской войне, специфической вертикали власти Речи Посполитой хватило одного поражения, чтобы шляхта решила сменить короля.

Трансильвания с Венгрией сейчас — маленькая, симпатичная и довольно вкусная для больших игроков территория. Покуда Сулейман был силен, его «крыша» помогала балансировать между Оттоманщиной и Габсбургами, имея с обоих сторон привилегии и не имея критически неприятных проблем. Баланс ныне упразднен, и перед Трансильванией в полный рост встала угроза завоевания большими соседями. Неудивительно, что в предложение шляхты посидеть на троне побольше Янош II Сигизмунд Заполья вцепился как в единственный реальный шанс не только сохранить, но и преумножить своё.

У нас его зовут по-простому, «Жигмондом». Жигмонд — племянник покойного Сиги и внук Сигизмунда прошлого, по прозвищу «Старый». Кровь Ягеллонов стала хорошим оправданием претензий на трон, а слабость нового монарха в контексте шляхетской возни в тени трона послужила фундаментом согласия магнатов. В мои времена такое называлось «компромиссным кандидатом». А еще Жигмонд столь же напуган, как и шляхта — во время похода на Царьград и обратно мы же легко могли сделать маленький крюк до его владений, и то, что не стали, подтвердив отсутствие к нему претензий по дипломатическим каналам, здесь ничуть не помогает: Европа хорошо знает истинную цену пафосным договорам о «вечном» мире.

Страх — хороший союзник, когда нужно подписать бумажки и очень плохой на дистанции. Не затерпит утрату Киева шляхта, не уверует в отсутствие дальнейшей агрессии (и правильно сделает!), а потому в ближайшие годы будет рвать жилы и глотки, пытаясь выработать сначала единое понимание будущего, а потом в попытках претворить его в жизнь. Бодайтесь, господа, времени у вас много — лет пять, и будет очень здорово, если вы потратите его на обслуживание личных амбиций целиком. Мы тут в своей деревне на Жигмонда возлагаем осторожные надежды: опытный деятель, на интересах чужих играть хорошо умеет, и первые годы правления со стремящейся к абсолютной вероятностью будет заниматься тем, чем и должен нормальный король: стравливать могущественные кланы и искать баланс. Ну и следить, чтобы его «коренные» территории, вошедшие в Речь Посполитую в формате личной унии, не пали жертвой шляхты и внешних врагов.

Договор «о вечном мире и свободной торговле» подписал еще коллективный актор в виде «регентского совета» при пустом троне, а Жигмонд его зафиксировал. Удобно — теперь можно спокойно пользоваться картами навроде тех, где планировали кампанию: они теперь снова не «устаревшие», а актуальные. Как в воду глядели предки!

Транзит людей, капиталов и товаров через Балтику и земли Речи Посполитой у нас теперь есть, и Жигмонд сотоварищи не посмеют это переиграть в те же лет пять минимум. Государь доволен, прибалтийские элиты — тоже, потому что товарооборот растет не по дням, а по часам, и от него богатеют все, кроме англичан, которым приходится торговать на общих условиях, а это всегда не так выгодно, как монопольный торговый путь.

Ну а Государев двор при моем участии очень некрасиво, показательными казнями и усилением контроля очищался от паразитов и обрастал паразитами менее обременительными. Вот лично мне маржа с поставок совсем не нужна, но очень нужна тем, кто меня окружает. Брошенная епископом фраза об Антихристе мечом нависла надо мной, и я как мог старался «запитать» на себя как можно больше интересов. Может и под Антихристом человек ходит, но ему это настолько выгодно, что за Антихриста в церкви молится сутками напролет.

Мытищи — просто благодать! Фактура на паразитов была предоставлена еще до похода на Киев, кухня Государева приведена в полный порядок тогда же, поэтому по возвращении мне понадобилась всего пара недель на добивание «хвостов», а после я со спокойной душой отбыл домой, чтобы за всю зиму появиться в Москве лишь дважды, на особо важных Государевых пирах. Ощущение жизни в пути и траты времени на чужие проблемы, давящие еще хуже клейма Антихриста, наконец-то исчезли, и я впервые за долгое время ощутил сладкую субстанцию, зовущуюся «стабильностью». Меня не дергают, на меня не вешают лишнее, поэтому можно наконец-то сидеть дома и заниматься проектами.

С началом весны я преподнес Государю подтверждение правильности такого со мной обращения: комплект подзорных труб и комплект калейдоскопов. Это — то, что качественно и надолго впечатляет, и за этим никто при Дворе не заметил отчетов по работе моих, прости-Господи, селекционеров. Первый «опытный» урожай погиб от копыт степняков. Второй и третий дали первые, робкие плоды в виде семян самых добротных и прижившихся к нашим непростым условиям растений. Это — труд на десятилетия, и лично мне он очень приятен: это тебе не города жечь, это — созидание, которое на длинной дистанции сохранит миллионы жизней и поможет Руси кормить побольше не связанных с производством пищи людей.

Параллельно в моем аграрном секторе поместья шла другая работа. Работа, которую пустить на самотек я никак не мог. И эта работа завершилась аккурат накануне нового, 1559-го года, когда София успела родить мне восхитительно глазастенькую дочку, и забеременеть снова. Новый год на Руси по-прежнему не отмечают, но это не мешало мне ликовать, глядя, как Иван Васильевич залезает в мешок руками и завороженно смотрит, как через его пальцы обратно в мешок стекают реки первого на планете свекольного сахара.