Корпорация Santa

Глава 11

Благодаря грамотному разделению труда — этому величайшему заклинанию любого успешного топ-менеджера — рабочий процесс в типографии вошел в стадию просветленного симбиоза.

Восемьдесят Девятый впахивал за семерых, демонстрируя у конвейера чудеса эквилибристики. Гриндар же осуществлял то, что в корпоративном мире принято называть «общим руководством»: он стоял рядом с умным видом, периодически вздыхал, перекладывал бракованный лист картона слева направо и всячески излучал ауру глубокой вовлеченности в процесс.

Сам же Макс наконец-то смог посвятить себя созиданию. То есть — производству нелегального алкоголя из ядовитой плесени в промышленных масштабах.

К концу смены результаты превзошли все ожидания. План по открыткам был выполнен и партия торжественно отправлена на склад. Гриндар, уставший от тяжелого бремени «общего руководства», ушел в столовую на заслуженный ужин.

А у Макса на верстаке, тускло отсвечивая в свете люминесцентных ламп, стояла плотно закупоренная бутылочка с первой партией. «Слеза Эльфа», выдержка — полтора часа, букет — сивушные масла с тонкими нотками жженого пластика.

Макс с любовью погладил стекло. Стартап показал свою жизнеспособность. Теперь, как гласили учебники по бизнесу, настало время масштабирования.

Проекту отчаянно требовались кадры. Преданные, умные, готовые на корпоративный саботаж и рейдерский захват фабрики. И Макс знал, где найти идеального кандидата для расширения своего «Теневого Совета Директоров».

Он перевел взгляд на Восемьдесят Девятого, который в этот момент тщательно, с высунутым от усердия языком, протирал тряпочкой уже и без того стерильный кожух Резчика.

Да, сейчас старик казался непроходимо тупым фанатиком. Жалким винтиком Системы, молящимся на нормо-часы. Но Макс мыслил аналитически. Если уж под слоем трусливого жира Гриндара скрывался суровый тульский инженер Аркадий Семенович, то кто же спит внутри этого гиперактивного дедули?

Это должен быть кто-то великий. Бывший спецагент? Гениальный логист? Жесткий кризис-менеджер с Уолл-Стрит, способный увольнять людей взглядом?

Макс достал из-под стола граненый стакан, сдул с него пыль, протер рукавом комбинезона и плеснул на донышко мутноватой жидкости.

— Восемьдесят Девятый! — позвал он бархатным голосом специалиста по HR, предлагающего зарплату в конверте. — Подойди-ка сюда, передовик производства.

Старик подбежал так быстро, что едва не запутался в собственных ногах.

— Слушаю, господин Макс! Я пропустил пятнышко? Я сейчас всё перетру! Я готов трудиться во вторую смену!

— Успокойся, боец. Ты трудился достаточно, — Макс торжественно поднял стакан на уровень глаз эльфа. Запахло так, словно в комнате вскрыли банку с растворителем. — Руководство оценило твой вклад в наше секретное дело.

Глаза Восемьдесят Девятого расширились. Уши задрожали, улавливая каждое слово.

— Что... что это? — благоговейно прошептал он, глядя на стакан.

— Это, мой друг, Жидкий KPI, — Макс сделал серьезное лицо. — Экстракт стопроцентной лояльности. Уникальная премия за перевыполнение плана, выделенная лично... — Макс многозначительно ткнул пальцем в потолок, — ...из закрытых резервов. Принимается внутрь. Для повышения общей эффективности и кристаллизации корпоративного духа.

Восемьдесят Девятого затрясло. На его глазах выступили слезы абсолютного, дистиллированного счастья.

— Меня... меня заметили, — всхлипнул он. — Мой труд оценен! Я... я не подведу Корпорацию!

Он выхватил стакан из рук Макса, зажмурился, словно бросаясь на амбразуру ради годового отчета, и влил в себя сивуху одним могучим залпом.

Фирменная, намертво приклеенная к лицу Восемьдесят Девятого улыбка корпоративного фанатика дрогнула и поползла вниз, словно мокрый пластырь со вспотевшей кожи.

Макс затаил дыхание, ожидая, что сейчас эльф расправит плечи, его взгляд обретет бритвенную остроту, и он заговорит на латыни или хотя бы на сухом сленге биржевых маклеров.

Но плечи Восемьдесят Девятого лишь безвольно опустились. Он как-то весь сдулся, словно из него выпустили весь производственный энтузиазм. Эльф медленно осел на пол, прямо в пыль, обхватил колени тонкими зелеными руками и начал мелко, по-стариковски трястись.

В его глазах не появилось ни стального стержня профессионала, ни ледяного холода антикризисного управленца. В них плескалась только глубокая, серая, безнадежная тоска.

Эльф поднял на Макса покрасневшие глаза и надтреснутым, бесконечно усталым голосом произнес:

— Я — Николай Сергеевич.

Макс напрягся. Николай Сергеевич? Звучит солидно. Генерал службы безопасности? Теневой бухгалтер нефтяной вышки?

— Вахтер, — добил его эльф. — Из районного краеведческого музея.

Макс моргнул. Блестящий стартап по подбору кадров только что дал трещину.

— Жена от меня ушла... — тихо затянул Николай Сергеевич, покачиваясь из стороны в сторону. — Двадцать лет назад ушла. К заведующему домом культуры. Сын вырос, в Москву уехал, даже на праздники не звонил. Да и бог с ними со всеми...

Эльф шмыгнул носом, утираясь рукавом казенного комбинезона.

— У меня же только одна радость в жизни была. Кляссер мой. Кожаный, потертый такой, еще от деда достался. Я монеты собирал. Знаете, как это успокаивает нервы?

— Представляю, — мрачно ответил Макс, мысленно списывая в убытки выпитую дедом порцию «Слезы Эльфа».

— Жемчужина коллекции у меня была! — голос старика вдруг дрогнул от пронзительной нежности. — Полтина екатерининская, серебряная! Я ее каждый вечер бархатной тряпочкой натирал. Сидишь, бывало, на вахте, музей закрыт, тишина кругом, только часы в холле тикают... А ты полтину трешь. Блестит, как полная луна. И так на душе покойно становится.

По щеке Восемьдесят Девятого скатилась крупная слеза, прочертив чистую дорожку на грязной зеленой скуле.

— Я ведь прямо там и помер. На вахте. Тихо помер, дыхание перехватило только немного. Думал — ну всё, отмучился. Там, на небесах, думал, тихо будет. Облака, арфы какие-нибудь, покой... А очнулся — здесь!

Он обвел полными ужаса глазами гудящий цех типографии.

— На этом грохочущем конвейере! Зеленым рабом! И знаете, молодой человек, что в этом месте самое страшное?

— Что Стелла лишит нас пайка за невыполнение KPI? — предположил Макс.

— Здесь нет ни одной монетки! — Николай Сергеевич закрыл лицо руками и глухо, горько зарыдал. — Ни единой, мать ее, монетки, которую можно было бы положить в карман! Только этот проклятый картон! Ну за что мне всё это?!

Макс стоял над рыдающим вахтером и чувствовал, как с грохотом рушатся его амбициозные планы по созданию боевого отряда корпоративных диверсантов. Вместо зубастого бизнес-волка он получил всеми позабытого депрессивного пенсионера-нумизмата с разбитым сердцем.

Николай Сергеевич, бывший вахтер краеведческого музея, а ныне производственный юнит номер Восемьдесят Девять, сидел на засыпанном свинцовой пылью полу и размазывал по зеленому лицу горькие, совсем не эльфийские слезы.

Внезапно он вскинул голову и вцепился трясущимися руками в штанину Макса.

— Ударьте меня! — взвыл старик с такой отчаянной мольбой, что Макс невольно отшатнулся. — Пожалуйста! Стукните меня гаечным ключом по голове! Или налейте еще этого... чтобы я уснул! Чтобы всё прошло!

— Эй, тихо, дед, тихо! — Макс попытался оторвать от себя рыдающего нумизмата. — Какой ключ? Какое «еще»? У нас лимит на медикаменты!

— Я не хочу! — голос эльфа сорвался на хриплый визг. — Я не хочу быть Николаем Сергеевичем! Там, внутри... там болит! Понимаете?! Там пусто и холодно! А Восемьдесят Девятым быть хорошо! Когда я стою у конвейера... когда я кричу эти дурацкие гимны вместе со всеми... я не помню, что я один! Верните мне мой номер! Верните мне Радость!

Старик уткнулся лицом в грязный ботинок Макса и завыл в голос, раскачиваясь из стороны в сторону.

И в этот момент на Макса снизошло озарение.

Оно не было светлым и возвышенным. Скорее, оно напоминало удар киянкой по затылку. Тяжелая, циничная и жуткая в своей прагматичности истина.

Он вдруг понял суть Главного Конвейера.

Здешняя амнезия не была жестокими кандалами, выкованными для порабощения гордых титанов духа. Санта Корп не пленял героев. Он пылесосил обочины вселенных. Система стирала память не для того, чтобы отнять свободу, а для того, чтобы дать мощнейший, непробиваемый антидепрессант миллионам сломанных судеб.

Воображение услужливо нарисовало Максу картину его победившей революции.

Что будет, если он осуществит свой гениальный план и тайком добавит «Слезу Эльфа» в общую систему водоснабжения или пищевые синтезаторы?

Он ожидал увидеть армию прозревших спартаков, с яростным ревом штурмующих кабинеты Мотиваторов. Но реальность, судя по воющему на полу вахтеру, была куда мрачнее.

Если Макс напоит весь завод, он получит сто тысяч закомплексованных, раздавленных жизнью неудачников. Они остановят производство не ради свободы и баррикад. Они остановят конвейер, чтобы сесть в кружок, массово рыдать, обниматься, жаловаться друг другу на радикулит, стерв-жен, неблагодарных детей, маленькую пенсию и правительство. Желтый и Зеленый секторы превратятся в один гигантский, бесконечный сеанс групповой психотерапии, который неизбежно закончится тем, что половина «повстанцев» пойдет вешаться на шнурках от рабочих ботинок.

И ведь Макс от этого сценария был абсолютно не застрахован! Стартап рисковал в буквальном смысле захлебнуться в слезах и соплях.

«Великий план революции через алкоголь можно спускать в унитаз, — мрачно констатировал Макс, глядя на трясущегося деда. — Будить можно только узких специалистов. Инженеров, химиков, может быть, парочку бухгалтеров для махинаций с накладными. А основную массу... основную массу лучше оставить в их сладком, спасительном неведении. Иначе мы тут все чокнемся. Но как, блин, устроить фильтрацию?! Как понять, кого можно поить, а кого нельзя?!».

Ситуация тем временем стремительно выходила из-под контроля.

— Полтина моя! Серебряная! — продолжал голосить Восемьдесят Девятый на весь цех, совершенно позабыв о корпоративной этике и правилах тишины. — За что-о-о?!

Макс в панике оглянулся на массивные двери типографии.

Из коридора донеслись шаги. Ритмичный стук каблучков.

— Твою мать... — Макс схватил рыдающего эльфа за грудки, лихорадочно соображая, куда спрятать бьющегося в истерике пенсионера-нумизмата.

Он действовал на одних инстинктах, выработанных годами уклонения от налоговых проверок. Он схватил обмякшего Николая Сергеевича за шиворот и, применив силу, буквально ввинтил его в узкое пространство под станиной Резчика. Сверху он прикрыл это безобразие стопкой бракованного картона.

Дверь типографии разошлась с тихим шипением именно в тот момент, когда Макс выпрямился, судорожно вытирая руки о штаны.

На пороге стояла Стелла. Но это была не та ледяная фурия, которая привыкла входить в цех с видом инспектора по утилизации. Она выглядела... иначе. Алый латексный мундир сидел на ней чуть свободнее, верхняя пуговица была вызывающе расстегнута, а вместо привычного взгляда «я вижу твой некролог» в её глазах читалась жутковатая, чисто корпоративная кокетливость.

— Мой дорогой Ж-313, — произнесла она, и её голос больше не напоминал скрежет пенопласта. Скорее, это было мурлыканье бензопилы на холостом ходу. — Администрация Сектора внимательно изучила ваши последние показатели. Рост производительности на двенадцать процентов... Это впечатляет.

Она сделала шаг в цех и медленно провела кончиками пальцев по краю верстака, приближаясь к Максу.

— За столь выдающиеся успехи, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы удостоены высшей неформальной награды Сектора. Протокол «Тимбилдинг». Ужин с Мотиватором в Красной Зоне.

Фактически, это было прямое приглашение на свидание, оформленное в стиле годового отчета. Стелла явно давала понять, что Макс стал её фаворитом, и «ужин» в Красной Зоне вряд ли ограничится обсуждением поставок целлюлозы.

Макс сглотнул, чувствуя, как внутри борются ужас и инстинкт самосохранения. Роман со Стеллой был билетом в высшую лигу, золотым парашютом, который мог вынести его из производственного ада. Он уже открыл рот, чтобы выдать максимально лояльное «чрезвычайно польщен, мэм», как вдруг тишину цеха прорезал звук, способный остановить сердце любого бутлегера.

Из-под станины Резчика, из-под горы ветоши и бракованных открыток, донесся громкий, надрывный и абсолютно человеческий всхлип:

— Катенька! Зачем?! Зачем ты ушла к этому упырю?! Он же тебя не любит! Он же тебя… использует!

Стелла замерла.

Романтический флер, витавший в воздухе, испарился так быстро, словно его выкачали вакуумным насосом. Кокетливый наклон головы сменился мертвенной неподвижностью. Лицо Стеллы за доли секунды превратилось в маску из белого мрамора, а её взгляд стал таким холодным, что у Макса на затылке зашевелились волосы.

В мире СантаКорп юнит не имел права на имена. Юнит не имел права на слезы. И уж тем более юнит не имел права иметь жену Катеньку, ушедшую к упырю.

— Ж-313... — ледяным шепотом произнесла Стелла, медленно поворачивая голову к Резчику. — Мне показалось, или ваше оборудование только что заговорило?

Макс понял, что «ужин» отменяется. Начиналась «инвентаризация». Если он сейчас не выдаст что-то запредельно логичное и безумное одновременно, его следующая смена пройдет в угольной яме. Он сделал стремительный шаг вперед, буквально перегородив Стелле обзор и загораживая собой зашевелившуюся кучу мусора, из-под которой уже показалась зеленая пятка Николая Сергеевича.

— Это выгорание, Стелла! — выпалил Макс с интонацией врача-реаниматолога, борющегося за жизнь пациента. — Острейшая фаза переизбытка лояльности!

Стелла замерла, её рука, уже потянувшаяся к рукояти кнута, застыла в воздухе. В мире СантаКорп слово «лояльность» обладало силой священного псалма.

— Поясните, Ж-313, — ледяным тоном потребовала она, но в глазах мелькнула тень интереса. — Что это за звуки? И при чем здесь... выгорание?

— Старик сошел с ума от рвения! — Макс активно зажестикулировал, имитируя глубокую озабоченность. — Представляете, мэм, он требует оставить его на третью смену подряд! Рыдает, умоляет не отлучать его от Резчика. Я, как ответственный администратор, запретил. Сказал: «Восемьдесят Девятый, ресурс нужно беречь, ты не мальчик, иди в капсулу!». А он? Он впал в истерику. Он чувствует себя предателем в тот момент, когда не приносит пользу Корпорации. Эти всхлипы — это мольба вернуться к любимой работе!

Стелла медленно опустила руку. Фанатизм, доходящий до психического расстройства, был не просто нормой — это было то, что Система поощряла, холила и лелеяла.

Она брезгливо, но с явным оттенком одобрения кивнула.

— Похвальная преданность, — произнесла она, и её взгляд на секунду смягчился. — Такая самоотдача заслуживает внесения в личное дело. Редкий пример истинного понимания корпоративных ценностей. Но регламент отдыха нарушать нельзя, ты прав. Переутомление ведет к росту процента брака.

Макс уже готов был стереть со лба холодный пот, как вдруг Стелла прищурилась, и её голос снова обрел остроту скальпеля:

— Однако... Катя? Кто такая Катя? И почему Восемьдесят Девятый утверждает, что она ушла к какому-то «упырю»? Это звучит... подозрительно.

Макс почувствовал, как сердце сделало кульбит и застряло где-то в районе селезенки. Ложь нуждалась в немедленной достройке.

— К-катя? — Макс изобразил короткий смешок, больше похожий на икоту. — А, вы об этом! Это... это аббревиатура!

— Аббревиатура? — бровь Стеллы поползла вверх.

— К.А.Т.Я.! — Макс вдохнул побольше воздуха. — Контрольно-Автоматическая Техническая Ячейка! Это его личное название для «мозгов» Резчика. Старик в своем безумии персонифицировал оборудование. А «упырь» — это он так называет дежурного электрика, который вчера приходил замерять напряжение. Восемьдесят Девятый дико ревнует свой станок к чужакам!

Стелла замерла, переваривая информацию. Логика была извращенной, абсурдной и идеально вписывалась в систему ценностей СантаКорп.

— Персонификация оборудования на фоне трудового психоза... — задумчиво прошептала она. — Любопытно. Очень любопытно.