Крылья Паргорона

Глава 35 Можно успеть свалить

Дзимвел вздрогнул. Минус еще один. Его становится все меньше. Он уже… привык, но все равно каждый раз все Дзимвелы во всех мирах словно тоже частично умирали.

— Что-то не так, Пресвитер? — спросила Отшельница.

— Нет, — ровным голосом ответил Дзимвел. — Почему ты так решила?

— Ты в лице как-то переменился.

— Просто получил неприятную весть. Но к вам это не относится.

Он провожал супругов Дегатти в Урочище Теней. Те бывали там раньше, но давно, недолго и с враждой, а волшебник вообще сидел в своем кошеле и собственными глазами ничего не видел.

Конечно, в его случае это неважно, он свободно может смотреть через глаза своих фамиллиаров, одним из которых является демоница Лахджа по прозвищу Отшельница. Но тем не менее, он мало что тогда разглядел и запомнил.

— Так это вот здесь вы, значит, живете? — спросила Лахджа, крутя головой. — А ничего, вообще-то. Может, дачу мне тут завести?

Дзимвел сказал, что проблемы в этом не будет, все только обрадуются, если Отшельница хоть иногда будет здесь гостить. Можно и детей приводить в гости.

При этих словах он внимательно следил за лицами волшебника и демоницы.

— Ну не! — рассмеялась Лахджа. — Если только вы своего Ревнителя будете на цепь сажать!

Нет, кажется, ни о чем не подозревают. Конечно, откуда им знать. Даже те, кто в курсе той истории с вернувшейся Камтстадией и сутью Древнейшего, уверены, что та уничтожена. Что Корграхадраэд отправил ее дальше в круг рождений, и о ней можно забыть навсегда.

О том, что случилось на самом деле, известно только Корграхадраэду, Матери, Отцу, Кошленнахтуму… и Такилу с Дзимвелом. Больше не знает никто, а догадаться о таком невозможно, будь ты умнее самого Ге’Хуула.

Только если кто-то расскажет… или ты влезешь в чужую голову. Как Такил.

Ох… Такил самое слабое звено здесь. Дзимвел позаботился, чтобы тот понял, насколько нежелательно привлекать чье-либо внимание к этой теме, но Такил — это Такил.

С ним договариваться — как с ветром.

— Агип больше не станет делать ничего подобного, — сказал Дзимвел. — Это было недопонимание. На самом деле ему очень хотелось бы снова увидеться с твоей дочерью.

— Не доломал?.. — ядовито хмыкнула Лахджа.

На мгновение Дзимвел ощутил гнев. Почему Матерь выбрала именно ее? Невыносимая женщина. Заставляет Дзимвела оправдываться в том, к чему он вообще отношения не имеет.

Дзимвел таких терпеть не мог.

Он не подвергал сомнению решение Матери, но… почему она отдала другому демолорду такую великую ценность? Суть должна была возродиться здесь, среди них, в Урочище Теней. Стать сыном или дочерью Кюрдиги, или Мауры, или еще кого-нибудь… неважно, кого.

Стать… фархерримом. Полноценным фархерримом, а не хальтом или, еще хуже, получеловеком.

Нет, Дзимвел понимал, почему Матерь поступила именно так. Разумом понимал. Не сердцем. Видимо, она ожидала… боялась, что фархерримы тоже не задержатся в этом мире надолго, и хотела обезопасить хотя бы то самое дитя.

Действия Матери Демонов в первую очередь идут на пользу ей, а не ее детям. Это важно помнить.

На Отшельницу многие собрались посмотреть. Если до того же Кардаша в свое время никому дела не было, потому что он появился внезапно, из ниоткуда, и воспринимался скорее как младший побратим, то Отшельница вызывала живой интерес.

Ее окутывал настоящий флёр таинственности, романтики и некоторой запретности. Тринадцатый апостол, что с самого начала жила отдельно от остальных, что спасла жизнь демолорду, а потом предала его, за что была приговорена к смерти, но бежала с помощью смертного, за которого вышла замуж… о, эту историю в Урочище Теней повторяли на все лады.

И, конечно, многие помнили, как она явилась сюда в гневе, когда у нее похитили дочь. Два фархеррима сгинули навсегда, сунувшись в усадьбу Дегатти, а третьего потом жестоко наказали апостолы. Дело чуть не закончилось большой резней, а Мученица долго ходила чернее тучи.

Лахджа немного даже растерялась, поняв, что на нее все таращатся.

— Привет, — неуверенно помахала она рукой какой-то девочке.

Вообще-то, необычно вот так ощущать себя среди… сородичей. Идти по деревне, населенной такими же демонами, как она сама. Видеть вокруг десятки, даже сотни фархерримов, и лишь некоторые ей знакомы, да и то не слишком хорошо.

И здесь очень много детей. Господи, две трети населения — дети и подростки. Какой же у них молодой вид все-таки.

Эдак через пару тысяч лет они весь Паргорон заполонят.

— Привет, Лахджа, — улыбнулась ей Ао. — Мир вам, мэтр Дегатти.

— Привет, Ао! — обрадовалась Лахджа. — Как твои Ме? Много насобирала?

— Все еще недостаточно, — цокнула языком Чародейка. — А у тебя есть что-нибудь на обмен?

Лахджа рассмеялась. Меняться с Ао она не собиралась, поскольку та слишком хорошо знала ценность каждого Ме и меняла только худшее на лучшее. Пусть на чуть-чуть, пусть на волосок, но Чародейка никогда не оставалась внакладе.

— Весь мусор я отдала Зукте, — сказала Лахджа. — А немусор нужен мне самой.

Пока она болтала сначала с Ао, потом с Каладоном, а потом с Маурой, ее муж пристально осматривал окружающих демонов. Майно Дегатти получил для себя и Лахджи гарантии безопасности, но все равно в рукаве напряженно затаилась змея, а палец незаметно поглаживал Перстень Дружбы.

Он человек. Смертный. При этом волшебник и весьма могущественный. Для демонов он выглядит как большой стейк.

Послушай, конечно, для них ты выглядишь, как большой, ароматный, истекающий соком стейк с жареной картошечкой и маленькими кукурузками… но послушай, никто нас не тронет. Ты даже для меня иногда так выглядишь, но я же тебя не трогаю.

Ты это так сказала, что я теперь есть хочу.

По-настоящему проголодаться волшебник еще не успел. Они явились прямиком со свадебного пира. Он бы скорее предпочел вздремнуть, потому что день выдался долгий и насыщенный. Не настолько насыщенный, как вчера… о, вчера вообще был сущий кошмар!.. но все равно полный забот и треволнений.

Надо было отправить детей на каникулы. Распорядиться насчет ремонта усадьбы. Активировать немтырные талисманы, чтобы было кому ухаживать за скотиной и присматривать за садом. Договориться об отпуске, потому что некоторые обязанности остаются за ректором и во время каникул. Сделать некоторые приготовления. Смотаться в Валестру и взять кое-что в библиотеке. Собрать весь тот арсенал, что Дегатти приготовили для нападения на Сорокопута. Запастись еще кое-какими припасами. Обговорить с Вератором систему экстренного спасения. Побеседовать кое о чем с Жюдафом.

И куча, просто куча других дел.

И все ради того, чтобы один рисковый волшебник получил от этих демонов… что-нибудь хорошее. Он пока не определился, что именно потребует за свою помощь, но продешевить не желал.

А в Паргороне они еще и с порога отправились на свадьбу. Межмировой переход сам по себе был утомителен, а потом еще и пришлось сидеть среди орущих и бухающих демонов, слушать их оглушительную музыку, снова и снова пить с Янгфанхофеном и постоянно ощущать на себе сверлящий взгляд Хальтрекарока.

И еще этот сюрприз насчет Грибатики. Неожиданно, конечно. Майно Дегатти готовился к совершенно иному. После вчерашних событий его охватил кураж, он ощутил какой-то небывалый азарт и довольно легко согласился на то, о чем в другое время размышлял бы гораздо дольше.

Но теперь оказывается, что их в буквальном смысле пытаются… мобилизовать. Отправить на небывалых масштабов войну.

И отказываться неловко, потому что судя по тому, что рассказал по дороге Дзимвел, Паргорон в этот раз действительно в роли паладинов. Если Майно Дегатти вернется и скажет старшей дочери, что его попросили помочь в спасении сотен миров, а он отказался, та просто перестанет с ним разговаривать. Она в любом случае обидится, что ее не позвали на такую грандиозную кутерьму, но тащить в подобное месиво еще и детей Дегатти точно не собирался.

— Я бы поспал, — сказал он вслух, пока Лахджа обсуждала с Маурой сначала дизайнерский ландшафт, а потом особенности физиологии Грибатики. — Пресвитер, где мы можем отдохнуть?

— Выбирайте любой цветок… нет, подождите. Да, ты же смертный. Возможно, прямо сейчас ты начинаешь чувствовать тяжелую сонливость и нарастающую головную боль…

— Нет, — мотнул головой Дегатти. — Я одолжил у Лахджи иммунитет к вашим цветам.

— Как удобно…

— Но я все равно не хочу спать в цветке. Это как-то неуютно.

— Как пожелаешь. Многие среди нас предпочитают дома. Уверен, Агип или Ветцион пустят тебя погостить. Или можешь остановиться…

— О, ты же мой коллега-волшебник, да? — раздался приятный, бархатистый голос. — Я тоже выстроил для себя дом. И просторный — места всем хватит. Я… честно говоря, я очень, очень хочу пригласить тебя в гости. Давно не общался с коллегами!

Дегатти повернулся и уставился на высоченного демона необычной расцветки. Его кожа переливалась радугой, будто масляная пленка на темной воде.

— Кто ты? — спросила Лахджа.

— Дзимвел, представь нас! — сказал незнакомец. — А, ладно, я сам. Я Кардаш. Апостол Кардаш по прозванию Тавматург.

Волшебник и его жена переглянулись. Они знали только некоторых фархерримов, причем не всех с хорошей стороны. Но уж апостолов-то по именам помнили, их всего дюжина.

Среди них точно не было никакого Кардаша.

— Это наш младший брат, — пояснил Дзимвел. — Он появился позже других, Матерь переродила его отдельно.

— Ясно, — сказала Лахджа. — Ее труды продолжаются. Осторожней, не заполоните весь Паргорон, а то будете с края сыпаться.

— Мы постараемся, — натянуто улыбнулся Дзимвел.

Чувство юмора Отшельницы ему не нравилось.

— Ты, я так понимаю, волшебник, — сказал Кардаш, обращаясь к Дегатти. — Прекрасная шляпа.

— Спасибо, мне жена подарила, — кивнул Дегатти. — А ты… тоже был волшебником? Когда был человеком.

— Нет-нет-нет! — выставил руки Кардаш. — Я был тавматургом.

— Хм.

В этом «хм» прозвучало очень много всего, но Осознание пасовало перед тем, чтобы расшифровать все смыслы.

— Так что — ко мне? — протянул руку Кардаш, словно не услышал никакого «хм». — Разопьем бутылочку красного с моей родины, расскажете о себе… какой у тебя высокий уровень для… волшебника.

— Нет, — отказался Дегатти.

Он уже собирался принять предложение, но последним словом Кардаш все испортил. И даже не самим словом, а тоном, в котором явно проскользнуло пренебрежение. Он явно не хотел оскорбить, но ненароком выдал какое-то высокомерие по отношению к волшебникам, и Дегатти резко проникся к нему неприязнью.

К тому же ему не понравилось, как тот смотрит на его жену.

Расслабься, на меня везде так смотрят. Мог бы уже и привыкнуть.

— К Агипу я тоже не хочу, — сказала Лахджа. — Будет неловко. Я… не вполне его простила.

— Тогда к нам, — появилась из ниоткуда еще одна фархерримка. — Пастырь не любит гостей, но возражать не будет. Он давно хотел познакомиться с вами, мэтр Дегатти. Испросить совета.

— А я с ним тоже хотел познакомиться, — оживился волшебник. — Да, в самом деле, пойдем к Ветциону. Вы Ильтира, да?

Фархерримка кивнула. Она тоже была очень красивая, как, собственно, и все жители этой деревни. И однако Дегатти с невольным самодольством отметил, что на конкурсе за звание самой-самой его жена займет первое место.

Ветцион с Ильтирой еще и жили на выселках, на самой границе урочища, что тоже Дегатти порадовало. Было, правда, неуютно идти мимо деревьев, увешанных трупами. Многие давно разложились, превратились в голые скелеты, но встречались и сравнительно недавние.

— Защита границ, — сказала Ильтира, заметив их оторопь. — Мы не любим незваных гостей.

— Хорошо, что мы званые, — ровным голосом сказал волшебник.

Но дом у них оказался красивый. Почти как у людей, но более подходящий для крылатых существ. С высокими потолками, большими комнатами, широкими окнами и балконом на втором этаже, с которого удобно взлетать.

И тут повсюду были животные. Рядом с домом Ветциона раскинулось настоящее звериное царство. Монстры Туманного Днища, все эти чудовища, от которых любой смертный убежит с визгом (если успеет), были смирны и кротки, как ягнята. Они провожали гостей своего хозяина долгими взглядами, а два костяных кота даже взялись сопровождать, но вражды в аурах не ощущалось.

— Их можно гладить? — спросила Лахджа.

— Если Пастырь разрешит, — ответила Ильтира. — Самой лучше не тянуть руки. По-настоящему они слушаются только его, а в остальном это… большие кошки. Их не поймешь.

По ее тону Лахджа поняла, что Ильтира пробовала гладить костяных котов и осталась не очень довольна результатом.

— Кис-кис-кис… — рискнула Лахджа, удлиняя руку и осторожно поднося ее к морде костяного кота.

Снежок научил ее, что надо сначала показать коту то, чем собираешься его гладить. Дать осмотреть и понюхать. Если он решит, что это достаточно гигиенично, то даст дозволение. А если нет, то просто отвернется и увеличит дистанцию между вами.

— Ки-и-ис… — медленно тянула демоница, пока рука становилась все длиннее.

Костяной кот замер. Напрягся. Но даже не шевельнулся, покорно позволяя гладить себя там, где расходились щитки, открывая голую кожу.

И не укусил, хотя смотрел так, словно ему стиснули челюсти незримой рукой.

Гладь быстрее, это все-таки демон, я не смогу долго его держать.

Обернувшись, Лахджа в изумлении поняла, что Майно вошел в унисон со Снежком и контролирует костяного кота. Не так хорошо и полно, как обычных смертных кошачьих, но зверодемон не нападал.

И ей сразу стало неинтересно. Он все испортил.

Я забочусь о тебе!

Да ладно, что бы он мне сделал? В худшем случае откусил бы руку.

Из зарослей тем временем появился фархеррим с бронзовой кожей и орлиным носом. При виде покорившегося костяного кота его лицо исказилось гневом, золотистые глаза сверкнули, и Майно пошатнулся, словно его ударили.

Но костяного кота он не отпустил. Тот тоже дернулся, будто рванули за невидимый поводок, и издал какой-то гневный, протестующий мяв. Он кричал не то на волшебника, не то на демона, не то на обоих сразу.

— Техника мощная, но грубоватая, — медленно сказал Майно, меряясь с Ветционом взглядами. — Это твой?

— Да, — ответил тот, косясь на Лахджу. — Ты колдун Отшельницы? Отпусти Тень.

— Да… извини. Я думал, она дикая.

Волшебник сконфуженно потер лоб. Если бы он взял так под контроль чужого фамиллиара, это было бы верхом неучтивости. Но встретить что-то подобное тут не ожидал, полагая, что апостол Пастырь просто приказывает зверодемонам, подавляя их волю. Не приручает, не привязывает к себе.

Похоже, ему и правда стоит поспать.

Ветцион принял извинения. Кажется. Ничего не говоря, он повел рукой, приглашая войти.

Внутри дом Пастыря оказался уютным. Без излишков и роскоши, но добротным. Он не походил на выращенные дома-деревья Мауры, и мебель тоже казалась сделанной своими руками, а не сотворенной или притащенной из-за Кромки. Похоже, Ветцион в свободное время еще и столярничал.

Впрочем, вещиц из-за Кромки тут хватало. На простых деревянных полках лежали целые груды безделушек и сувениров самого разного типа. Здесь пахло уже Ильтирой, ее мужу такие сорочьи повадки вряд ли присущи.

— Ой, какая прелесть, — сказала Лахджа, беря миниатюрную Эйфелеву башню. — А что это?

— Ловушка для призраков, — не моргнув глазом, ответила Ильтира. — Нравится? Дарю. Она все равно не работает.

Лахджа рассыпалась в благодарностях, ничем не выдав охватившего ее веселья. А Майно тем временем зацепился языками с Ветционом. Обычно не слишком многословный, сейчас Пастырь вдруг оживился и оказалось, что поболтать он таки любит, но только если речь о чем-то, ему интересном. Например, о животных, о их дрессировке и приручении, об уходе и лечении… и в лице Майно Дегатти он нашел идеального собеседника.

— … А это как вообще? — с живым интересом спрашивал Ветцион. — Ты просто берешь и дрессируешь зверя, а потом… околдовываешь?

— Тут гораздо глубже, — покачал головой Майно. — Фамиллиар — это не просто контроль. Я делюсь с ними частицей собственной души. Это очень плотная и неразрывная связь.

— Но взять можно любого зверя?

— Любого… если хочешь кого попало. Это долгая тема, у нас целый курс посвящен тому, как сделать правильный выбор. Часто выбирает не волшебник, а зверь… и потом все равно приходится долго притираться друг к другу.

— Я еще спросить хотел. А как ты их… ну… улучшаешь? У тебя вот пес огнем дышит — он же раньше обычный пес был? Как ты сделал, чтобы огнем дышал?

— М-м-м… магия, — создал над головой радугу Майно. — Но если серьезно, я такое на пальцах не объясню. У нас этому учат годами.

— Хм, — только и ответил Ветцион.

В целом Пастырь и Ассасин Лахдже понравились. Если забыть о том, что это демоны, которые без зазрения совести похищают чужие души, — очень приятная пара. И они так мило сплетали хвосты, оказываясь рядом, что Лахджа даже пожалела, что у Майно хвоста нет.

И вообще, такое впечатление, что живя отдельно, она упустила формирование целого языка жестов. Что-то было с самого начала, инстинктивно, при определенных эмоциях у них с Астрид хвост движется одинаково. Но Лахджа не умеет маскировать выдаваемые хвостом чувства или жестикулировать им со знанием того, что делает. Не хватило ей жизни в обществе себе подобных.

— Ну вот и хорошо, пожалуй, что мы здесь, — сказал Майно, когда они остались одни в гостевой спальне. — Наладишь отношения с родней, будешь чувствовать себя целостнее… может быть.

— Тебе это как собаку выгулять, да? — прищурилась Лахджа. — Я, кстати, не вполне понимаю, почему ты так быстро согласился. То был обеими руками против, а то вдруг побежал, придерживая портки.

— Если бы я знал, что речь о Грибатике, я бы, наверное, отказался, — задумчиво произнес Майно. — Я думал о другом… не могу сказать, о чем. И мне кажется, я все-таки прав, просто Дзимвел пока не раскрывает все карты.

Лахджа провела рукой по резному наличнику с фигурками паргоронских животных. Пальцы немного задерживались на выемках. Рядом с голым окном в корзине лежали шторы — веселенькой расцветки, с цветами и поющими птицами.

Гостевая спальня смахивала на детскую, но детей у Ветциона с Ильтирой нет.

— Я на боковую, — сказал Майно, снимая шляпу. — Твой рогатый братишка сказал, что кампания начнется со дня на день. Надо как следует выспаться.

— Можно успеть свалить, — предложила Лахджа, стягивая платье. — Хотя это будет некрасиво. И я не боюсь… грибов. Думаю, дело плевое.

— Ты же изучала Грибатику, я правильно помню? — спросил Майно, накрываясь одеялом.

— Ага, от скуки. Но недолго. Она пыталась меня заразить, и я немного научилась у нее всей этой теме кордицепсов. Она была моим сэнсеем.

— А, вот где ты это подцепила… А ты не слишком рисковала?

— Мой метаморфизм она не осилила, хотя хотела. Так что я Грибатики не боюсь. Даже если вы все перезаражаетесь и наступит грибопокалипсис, я останусь в порядке. Буду ходить среди вас и плакать. С корзиной и ножиком. Буду приговаривать: вот этот гриб был моим мужем. Он почти и не изменился. Даже шляпка та же, только теперь с пластинками. И пахнет приятнее.

— А ну-ка иди сюда! — отшвырнул одеяло волшебник.

— Нет, не пойду, ты меня обидишь! — швырнула подушку демоница. — Ты теперь гриб, я тебя боюсь!

Из гостевой спальни еще некоторое время доносились вопли, смех и прочие озорные звуки, а потом все стихло. Дом на окраине урочища погрузился в сон.

Проснулись Лахджа и Майно одновременно. За окном светало… если так можно сказать о Туманном Днище. Нижний Свет понемногу становился ярче, полыхая темно-красным. Наступал багрянодень, четвертый в паргоронской девятидневной неделе.

Ни Лахджа, ни Майно не двигались. Головы неподвижно лежали на подушках, они не поднимались и не поворачивались друг к другу. Оба мрачно молчали.

Лахдже приснился очень неприятный сон. Не кошмар… но уж лучше бы кошмар. Ее снилось, что они с мужем разругались, что он назвал ее паргоронским отродьем и проклял тот день, когда взял ее в свой дом, да еще со вдовьей котомкой, прижитым от гхьетшедария ублюдышем. Сказал, что никогда ее не любил, а спасал только потому, что хотел заполучить в фамиллиары высшего демона. Что это с самого начала было ложью, потому что обмануть демона не зазорно, а даже похвально.

И теперь он может больше не прикидываться. Все это время он втайне трудился над особым фамиллиарным ошейником, невидимой плеткой, которая даст ему абсолютный контроль над Лахджой. Отныне она будет тем, кем и должна быть — его рабыней, покорной прислужницей, не имеющей права голоса. Их брак расторгнут, да он никогда и не был полноценным, ведь она демон. А от Астрид он избавится, ему больше не нужно прикидываться, что он любит эту дрянную девчонку.

И он женится на другой. На Виранелле Менделли, мастер-экономе Валестры. Они с ней всегда друг друга любили, и это она помогла ему все провернуть.

Это был очень яркий и детальный сон. Лахджа видела, как Майно ломает ее волю, обрушивает на четвереньки, превращает в безвольный биоробот. Как прямо у нее на глазах милуется с чертовой дворничихой. Как уходит из дома с рваным узелком плачущая Астрид.

И когда она проснулась, то долго еще лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту и помимо воли ненавидела Майно, хотя и понимала, что это был всего лишь сон.

И рядом лежал черный как туча Майно, которому тоже приснилось нечто похожее. Ему снилось, что Лахджа нашла другого. Что именно здесь, в урочище, она встретила прекрасного фархеррима, настоящего крылатого принца, в которого влюбилась с первого же взгляда, и теперь ничего не может быть как прежде.

После знакомства с этим красавцем Майно в ее глазах просто… потускнел. Исчез как мужчина, стал помехой на пути к настоящей любви, настоящему счастью. Настоящей жизни, где она личность, которая может раскрыть свой потенциал полностью, а не быть чьим-то… плюс один. Жалким фамиллиаром, которого жалкие смертные колдунцы воспринимают как приложение к такому же смертному колдунцу.

Ему снилось, что Лахджа с помощью этого крылатого незнакомца (лицо у него оставалось каким-то неясным, имя во сне тоже не прозвучало) освобождается от колдовских оков, фамиллиарной связи, и уходит, даже не обернувшись. Оставляет на произвол судьбы детей, которые все равно рождены не в любви, а от мерзкого гхьетшедария и жалкого смертного, и навсегда бросает ничтожество, с которым против своей воли прожила десять лет.

А потом он очень отчетливо видел, как она счастлива без него. Как занимается тем, что ей по-настоящему нравится, и наконец-то рожает настоящих, полноценных детей-фархерримов. Сыновей, между прочим. И секс у нее не в пример ярче и насыщенней, потому что так уж устроила Мазекресс — с представителями своего вида ощущения полнее.

— Мне приснился отвратительный сон, — холодно произнесла Лахджа.

— Мне тоже, — процедил Майно. — Я пойду и убью Такила.

— Иди. И захвати мне личинку Хлаа. Сто лет не ела.

Волшебник вышел, хлопнув дверью, и снаружи раздался рык высунувшегося из кошеля Тифона. Хлопнули фантомные крылья, и Майно Дегатти взмыл в воздух.

А Лахджа перевернулась на другой бок, с ожесточением думая о том, что некоторых придурков жизнь ничему не учит. Такил всего три дня назад чудом остался жив.

И вот, пожалуйста — он снова сует руку в пасть тому же самому тигру.

— Все, больше не буду его защищать, — сказала она, глядя в окно. — Что будет, то и будет…

Лахджа осеклась. В окне появилось чье-то лицо. Не человеческое. Не фархерримское. Усеянное множеством глаз и с огромной клыкастой пастью, ощеренной в подобии улыбки.

Из нее капала слюна.

— Хисаданних, — изумленно поняла Лахджа, поднявшись на постели.

Да, это точно она. Лахджа вышла из дома, обошла его, но Хисаданних там уже не было. Лахджа принюхалась, превратив нос в чувствительное рыло звездоноса, и вокруг расцвело буйство ароматов. Влажные, полные запахов джунгли наполнились незримыми красками, бесчисленными химическими сигналами. Мир стал рассказывать ей о себе в деталях и подробностях, она услышала беззвучные голоса и увидела тех, кого нет рядом.

В том числе и Хисаданних. Та не ушла далеко… вон она, прячется в кроне штабората, под которым стоит дом Ветциона. Прижалась к толстой ветви, таращится всеми глазами одновременно жадно и с опаской.

— Привет, Хисаданних, — негромко сказала Лахджа.

Пять лет прошло, как это ее случайное порождение было отправлено в Паргорон. Лахджа знала, что сначала ее воспитывала Дересса по прозвищу Наставница, а когда Хисаданних подросла, ее отправили стеречь границы.

Вот, видимо, стережет.

— Мама… — произнесло существо, спускаясь прямо по стволу, цепляясь за кору всеми десятью руками.

Лахджа вздрогнула. Она старалась не думать о Хисаданних в таком ключе и как дочь ее никогда не воспринимала.

Но та, кажется, по-прежнему воспринимает ее как мать. И она правда выросла. Не уступает в размерах самой Лахдже, а лицом довольно похожа, если не считать кучи глаз и огромной пасти.

И волосы… волосы, конечно, в точности такие же — длинные и шелковистые, платинового оттенка. Настоящая грива, окутывающая гибкое тело и десять когтистых рук.

А вот ног у нее больше нет. Были прежде — когда она жила в усадьбе Дегатти и напоминала маленькую жуткую девочку, — но сейчас отсутствуют. Видимо, тоже с возрастом трансформировались в руки. Наверное, поглощенные части Лахджи слишком сильно на нее повлияли.

Но по-своему это гармоничное и изящное существо, отметила Лахджа. И у него аура полноценного низшего демона. Хисаданних появилась на свет случайно, но вышла на удивление ладной.

Мазекресс была бы довольна.

— Ты очень выросла, — подобрала наконец слова Лахджа. — И выглядишь здоровой. Я рада, что у тебя все хорошо.

— Все хорошо?.. — склонила голову набок Хисаданних.

— А разве нет?

— Наверное… — неуверенно сказала Хисаданних. — Почему ты… бросила меня, а других детей нет? Даже полудемоны… с тобой… А я… как ты…

— Ты… я не рожала тебя, понимаешь, — промедлив, ответила Лахджа. — Ты родилась из фрагмента моей плоти. Случайно. Я хотела отделить от себя клон, как Дзимвел, но у меня не получалось. И я случайно создала… демоникала, который сумел развиться и обрести сознание.

— Как это вышло?

Лахджа вспомнила комок волос в сливе, который убежал и охотился потом на мышей. Пожалуй, не стоит рассказывать все в точности.

— Ты родилась из моих волос, — сказала она. — Ты… не мое дитя, но ты была частью меня. Я… я не уверена, как мне тебя воспринимать.

— Мне тоже странно, что я просто отделившийся клок волос, — тихо сказала Хисаданних.

— Ну сейчас уже нет. И для Паргорона это скорее норма, нет причин комплексовать. Все мы развиваемся из одной клетки, которая еще меньше волос. К тому же потом я поделилась с тобой другими частями тела, потому что волос недостаточно, чтобы стать демоном. В них слишком мало духа. Ты, возможно, не помнишь, но я отдала тебе зуб, глаз и руку.

— Это еще более странно.

— Это было нужно, чтобы ты стала полноценным демоном.

Хисаданних посмотрела на свои многочисленные ладони, на покрывающие все тело глаза. Потрогала острые зубы. Она выпрямилась, опираясь на четыре самые нижние руки, и стало видно, насколько ей сложно передвигаться вот так, вертикально.

— Вот как, — произнесла она. — Поэтому мне так хочется есть… вас.

Лахджа помрачнела. Вот как. Хисаданних алчет плоти ее родни. В общем-то, это было основной причиной того, что она отправила Хисаданних в Паргорон. По мере того, как та взрослела, было все страшнее оставлять ее рядом с детьми, а держать в клетке не хотелось.

Правда, в итоге она все равно росла рядом с чьими-то детьми, но у Дерессы, похоже, все было под контролем. И, вероятно, Хисаданних меньше тянуло на плоть тех, кто не связан с Лахджой генетически.

Хотя она, кажется, все равно алчет плоти фархерримов. Стоит сказать об этом тому же Ветциону… но когда Хисаданних не будет рядом. Она может еще вырасти — и стать опасной.

Убить ее лучше бы самой Лахдже… но тяжело отнять жизнь той, кто считает тебя матерью. Стоит такое тяжелое решение оставить не себе, а кому-то другому.

Кому-то, кто не почувствует его тяжести. Все-таки Хисаданних ей не чужая — пусть и не дочь, а что-то вроде клона.

Видимо, в глазах Лахджи что-то отразилось. Хисаданних сверкнула бесчисленными глазами и попятилась, уронив на землю немного едкой слюны.

— Я… я не стану, — пробормотала она. — Я хорошая. Пастырь хвалит меня.

— Ты умница, — похвалила и Лахджа. — Я горжусь твоими… успехами.

Хисаданних что-то невразумительно заворчала. Лахджа разобрала только «мама» и «хорошая» и отвела взгляд. Общаться с этим странным гомункулом было ужасно неловко, но она не могла просто сказать «ладно, пока», так что неуклюже пробормотала:

— Ну так что, как ты тут поживаешь? Завела каких-нибудь друзей?

— У меня все хорошо, наверное, — моргнула половиной глаз Хисаданних. — Я много охочусь. Пастырь добрый. Я дружу с Шепотом и Тенью.

— А кто такие Шепот и Тень?

Хисаданних издала странное фырчанье, и прямо из воздуха появилась кошачья морда, покрытая пластинами. Лахджа вздрогнула, поняв, что костяной кот все это время был совсем рядом, а она его даже не замечала. Вот что с ней делает жизнь в мире смертных — даже зверодемона не может разглядеть.

— Это Шепот, — сказала Хисаданних. — А Тень не тут.

— Привет, Шепот, — помахала Лахджа.

Кажется, это не тот кот, которого она гладила вчера. Форма морды немного другая. Лахджа, в которой после вчерашнего осталась какая-то неудовлетворенность, снова удлинила руку.

— Кис-кис-кис, — сказала она, медленно касаясь зверодемона.

Тот подался вперед, подставляя ухо. Раздалось утробное мурчание.

— Хороший котик… — приговаривала Лахджа. — Хороший… Ай. Ну зачем ты так?

Кошак с вызовом воздел янтарны очи на возомнившую о себе гостью. Его клыки обагрились кровью, и Лахджа задумчиво посмотрела на свою руку.

Палец откусил.

— Перкеле, — цокнула языком она. — Вот ты засранец.

Палец тут же вырос, конечно. Выскочил новый, точно такой же… но на траву плеснула кровь.

Хисаданних задрожала. Ее лицо исказилось в гримасе, а бесчисленные глаза запылали безумной жаждой. Прежде чем Лахджа что-то поняла, аргус метнулся вперед и принялся исступленно лизать траву.

Лахджа отступила на пару шагов и мрачно уставилась на чавкающее создание. Через несколько секунд Хисаданних подняла голову и издала вопль, полный ужаса и ярости. Какое-то мгновение она будто еще колебалась, не броситься ли на саму Лахджу, но потом резко развернулась и умчалась в джунгли.

Лахджа встретилась взглядом с костяным котом. Тот смотрел так, словно тоже опешил.

— Как же она должна тебе завидовать, — произнесла Лахджа, вытирая руку платком. — Тебе достался целый палец.

Через пару минут из леса появился Ветцион в сопровождении другого костяного кота и паргоронского пса. Апостол холодно воззрился на Лахджу, гладящую костяного кота с уже окровавленной мордой. Кот то ли решил, что плата достаточна, то ли смирился с судьбой.

— Они не любят фамильярностей, — сказал Ветцион.

— Теперь любят, — заверила Лахджа. — Пока я тут. К слову… надо поговорить.

Ветцион выжидающе уставился на нее. Ни ответа, ничего. Костяные коты и паргоронский пес тоже смотрели и ждали — прямо как хозяин.

Чем-то он в этот момент напомнил ей мужа.

— Хисаданних жаждет нашей плоти, — просто сказала Лахджа. — Возможно, с вами она держит себя в руках, но со мной она сегодня немного вышла из роли. Ты ее хозяин — решай сам.

— Я ей не хозяин, — разомкнул наконец уста Ветцион. — Она сама по себе.

— Тогда я могу убить ее сама, — миролюбиво сказала Лахджа.

Ветциону это не понравилось. Он нахмурился, а паргоронский пес глухо зарычал. Во мгле среди ветвей и трав загорелись бесчисленные глаза. Одно дерево покачнулось, и оттуда донеслось упреждающее шипение.

— Поняла тебя, — вскинула руки Лахджа. — Но ты должен знать — если она на меня нападет, я буду в своем праве. Мне не хочется жить в мире, где есть кто-то, кто одержим идеей меня сожрать.

— Ты отдала ее нам, — сказал Ветцион. — Теперь она — не твоя забота.

— Не спорю. Смотри не пожалей. Промой ей мозги, что ли, я не знаю.

— Я разберусь с этим, — ледяным голосом сказал Ветцион. — Убийство — последняя мера, если ты сможешь понять мои слова… Изувер.

Лахджа вскинула брови. С одной стороны, теперь она почему-то плохая. С другой… а этот парень точно демон? Она бы не удивилась, услышав такое от какого-нибудь эльфа.

Наверное, он очень любит животных. Прямо очень. И Хисаданних он знает уже несколько лет… черт, он знает ее лучше, чем родная мать, если так можно сказать про Лахджу. Поди думает, что она из прихоти создала кровожадного монстра, а потом равнодушно подбросила своей родне… и в каком-то смысле это так и есть.

Мать твою. Я что, действительно такой кусок дерьма? Майно?.. Майно?..

Не отвечает. Что-то не так.

— Не подскажешь, где живет Сомнамбула? — спросила Ветциона Лахджа.