Кухонный бог и его жена

4. ДАЛЕКО ДАЛЁКО

Вот как она мне об этом сказала.

После рыбного обеда Генри отправился в гостиную смотреть телевизор и спать на диване. Хелен пошла на кухню, поставила воду для чая. А я сидела в столовой — ну, не в отдельной столовой, а в части кухни, отгороженной пластиковой ширмой. И Хелен, не видя меня, кричала так, будто разговаривала с другим континентом, хвастаясь, что Бао-Бао женится через три недели.

Бао-Бао то, Бао-Бао сё — только и было слышно. Она говорила прямо как ведущая в телевизоре: выиграйте то, выиграйте это. Каждую неделю у них одно и то же.

Ее сыну уже тридцать один год, а она все называет его малышом. Хотя, может, она и права. Ее Бао-Бао и есть малыш, такой избалованный и нетерпеливый, что даже автобуса дождаться не может. Однажды у него сломалась машина, и он позвонил мне, такой весь из себя милый и вежливый:

— Ах, тетушка, я так давно вас не видел! Ах, тетушка, как ваше здоровье? Хорошо, хорошо. Ах, тетушка, не могли бы вы одолжить мне вашу машину для очень важного собеседования о приеме на работу?

Когда три дня спустя он вернул мне автомобиль, я сразу же увидела, что он за человек, на бампере у меня появилась вмятина, в салоне валялись банки из-под кока-колы, а из бака исчез бензин. И ту работу он не получил.

Так что я не слушала, как Хелен хвалит Бао-Бао. Я вспоминала, как злилась из-за своей машины. Тогда я ничего им не сказала и от этого сейчас разозлилась по новой. Я сравнивала Бао-Бао с собственным сыном: Сэмюэль не сыплет вежливыми словами, чтобы убедить дать ему что-то взаймы. И ему не надо брать машину Хелен, чтобы ехать на собеседование. У него уже есть хорошая работа в Нью-Джерси, он старший администратор по пособиям, проверяет больничные и подсчитывает размер пособий, следя, чтобы люди не обманывали.

Хелен принесла наши чашки и чай, по-прежнему крича так, будто я не находилась с ней в одной комнате. Теперь она говорила о своей дочери.

— Я тебе говорила? Мэри звонила мне пару дней назад, сказала, что они с Дугом едут на Гавайи, опять! Уже в четвертый раз! Я говорю: «Ты же уже там все видела. Зачем тебе надо туда ехать снова?» А она говорит: «В Гавайи никто не ездит потому, что “надо”. Туда ездят именно потому, что люди совершенно свободны».

Хелен подала мне чашку.

— И я сказала ей: это что же за логика такая? Если я свободна и мне не надо ехать на Гавайи — я не еду.

Вот я хочу съездить в Китай — и тоже не еду. — Хелен посмеялась сама над своей шуткой. — Ох уж эта моя дочь! — сказала она. — Ой, я не говорила? Она позвонила снова, уже поздно вечером, вчера, после десяти. — И Хелен замахала руками, чтобы показать, как была недовольна. — Чуть не до смерти меня напугала. Я говорю ей: «Что случилось? Кто-то заболел? Автомобильная авария? Дуг потерял работу?» А она говорит: «Нет, нет. Просто захотелось позвонить», — улыбнулась она. — Ну и как ты думаешь? Зачем она позвонила? Догадайся.

— Она хорошая дочь, — ' сказала я.

Хелен покачала головой:

— На этот раз она сказала, что звонит просто так. Просто так! Вот уж странная причина для звонка.

Хелен подлила мне еще чаю.

— Ну, конечно, это была не ее идея, то есть не совсем ее. По телевизору шла реклама телефонной компании, и там была дочь, которая звонила матери просто так. И я спросила: «Теперь ты решила позвонить мне просто так? Междугородним? Тогда не говори много, это слишком дорого». А Мэри ответила: «Ничего, после восьми вечера звонок уже дешевле». Так вот, я и сказала ей: «Не дай себя одурачить. Мало ли что они говорят по телевизору. Может быть, дешевле, только если ты говоришь быстрее. Кто знает, что они там задумали». А она говорит: «Ах, мамочка! Цена не имеет значения». «Вух! — сказала я тогда. — Как это — не имеет значения? Ты что, хочешь выбросить десять долларов? Ну раз так, то не отдавай их телефонной компании. Отправь их лучше мне».

Я представила себе, как Хелен препирается с дочерью, тратя деньги на спор о лишних тратах. Она вообще ничего не соображает.

— Потом мне все-таки удалось ее убедить, и она повесила трубку, — вздохнула Хелен. Затем, посмотрев на меня, широко улыбнулась и опять перешла на китайский. — Это потому, что она все еще слушается меня. Мэри знает, что ее мать по-прежнему права. — Она шумно отхлебнула чаю. — Ну что, а ты не разговаривала с Перл на этой неделе? Она тоже звонит и тратит деньги на междугородные переговоры?

Я понимала, что Хелен не ждет ответа. Она и так знала, что мы с дочерью не часто общаемся. Перл не звонит мне просто так. Конечно, она звонит, когда нужно предупредить, что она привезет Тессу и Клео, чтобы я за ними присмотрела. Или попросить, чтобы я привезла китайскую начинку для индейки на день Благодарения. Или вот, на прошлой неделе Перл позвонила, чтобы сказать, что она с мужем и детьми не смогут у меня переночевать. То есть не она сама позвонила, а Фил. Но я знаю, что это она его надоумила. И что слушала по другому телефону наш разговор.

— Перл живет не так далеко, — напомнила я Хелен.

— Сан-Хосе — это далеко, не согласилась она. — Это пятьдесят миль отсюда. Другой телефонный код города.

— Но это все равно не так уж и далеко.

Она все не унималась:

— Достаточно далеко! Тебе же приходится платить за каждую минуту разговора. И говорить долго тоже не можешь.

— А может, и не надо долго разговаривать, — ответила я. — Нам тоже. Вань Генри спит. — И я указала на ее уставшего мужа, который, широко раскрыв рот, спал на диване. — Пора мне домой, наверное.

— Генри, проснись! — крикнула Хелен. Она толкала мужа в плечо, пока не раскрылся один глаз под насупленной бровью. Потом ноги Генри медленно зашаркали по полу, по направлению к спальне.

— Ну вот, — сказала Хелен, как только муж ушел. — А у меня для тебя хорошие новости. — И она улыбнулась.

— Какие новости?

Она улыбалась. Она потягивала чай. Даже вытащила из рукава салфетку и высморкалась. Потом снова попила чаю и поулыбалась. Ну почему она из всего делает буддистскую церемонию?

— Тебе больше не придется прятаться.

— А я и не прячусь. Я вот она.

— Нет, нет. Ты всю свою жизнь пряталась. Но теперь ты можешь перестать.

Хелен вскочила с места и пошла за своей сумочкой, вернее, огромной сумищей, сунула в нее руку и стала что-то искать. Я видела, что она очень спешит. Она вынула и положила на стол апельсин, две упаковки с арахисом, которые дают на борту самолетов, зубочистки в ресторанной индивидуальной упаковке и второй кошелек, тот, что для грабителей. Потом Хелен перевернула сумку набок и вывалила из ее недр содержимое. Наверное, она собрала все это на случай внезапной войны — вдруг нам придется бежать в том, в чем вышли. Там были две короткие свечи, ее американские документы о принятии гражданства в пластиковой папке-файле, китайский паспорт сорокалетней давности, маленькое мыло в отельной упаковке, маленькое полотенце, по паре капроновых гольфов и новых трусов. И это еще не все. Там были ее травяные пилюли от живота «По Чай», микстура от кашля, саше с порошком тигровых костей от боли. И амулет с Богиней милосердия на случай, если весь остальной арсенал не сработает.

— Пу где же оно! — воскликнула Хелен, перебирая вещи снова и снова, пока не заглянула в боковой карман и не вытащила то, что так долго искала. Это было письмо, которое, если его развернуть, становится простым листом бумаги, а в свернутом виде превращается в конверт. Она помахала им в воздухе.

— Всё тут! — торжественно провозгласила Хелен, состроив горделивую мину. — Этот мужчина!

И тут я забеспокоилась за нее. В последнее время она вела себя как ненормальная. Стала все забывать, да и вообще странная какая-то. Может, то падение с крыльца два месяца назад не прошло для нее даром? То самое, из-за которого она считает, что скоро умрет.

— Как можно уместить мужчину в конверт? — осторожно спросила я.

— Что?

— Ты сказала, что у тебя в конверте мужчина.

— А! Да не говорила я этого. Я сказала, что там для тебя хорошие известия. И вот какие: тот мужчина умер. Бетти Вань из Гонконга рассказала мне об этом здесь, в письме. Она недавно ездила в Шанхай. Ну, ты помнишь ее, во время войны мы называли ее «Красотка Бетти». Хотя она больше не так красива, — засмеялась она. — А помнишь, какую швейную машинку я ей отдала? Она устроила себе хороший бизнес, и теперь у нее свой магазин одежды в Коулуне.

В последнее время мысли у Хелен скачут туда-сюда.

— У нее магазин ювелирных украшений, — напоминаю я. — В Коулуне, в галерее отеля «Амбасадор».

— Нет, магазин одежды, — трясет она головой. — Все для женщин. Дисконт.

Я не стала больше спорить. Зачем говорить Хелен, что память ее подводит? События запоминаются ей более приятными, чем на самом деле. К тому же она забыла, что это я отдала швейную машинку Красотке Бетти.

— Так какой мужчина умер? — спрашиваю я, указывая на письмо.

— А, ну да, мужчина! — А потом она вздохнула, делая вид, что теряет со мной терпение. — Тот мужчина. Тот самый. Ну, ты его знаешь. Да как же ты не догадываешься! — потом она наклонилась ко мне и прошептала: — Тот плохой мужчина.

У меня остановилось дыхание. Я сразу представила его, этого плохого мужчину, Вэнь Фу, моего первого мужа. Того самого, о ком я строго-настрого велела Хелен не упоминать.

— Никогда не произноси его имени. Никогда никому о нем не рассказывай.

Я снова увидела его густые волосы, ломаные брови, гладкое лживое лицо, умный рот. Я не видела его уже сорок лет. И сейчас от одного упоминания о нем я ощутила его дыхание у меня на шее, вспомнила его смех и услышала его голос: он наконец меня разыскал, чтобы утащить назад, и мне ничего не поделать.

— Не бойся, — сказала Хелен. — Это правда, его больше нет. Прочитай сама.

Я взяла из ее рук письмо и стала читать. И узнала, что даже сорок лет спустя Вэнь Фу сумел посмеяться мне в лицо. Потому что в письме не говорилось, что он умер двадцать, тридцать или сорок лет назад. Нет, он умер в прошлом месяце, на Рождество.

Я бросила письмо со шлепком.

— Ты можешь себе представить? — спросила я. — Даже в самом конце он нашел способ испортить мне жизнь! Он умер на Рождество!

— Да какая разница, когда он умер! — сказала Хелен. Она ковырялась во рту зубочисткой, поэтому казалось, что она улыбается. — Он мертв и больше не может найти тебя и достать. Это самое главное.

— Он уже достал меня! — воскликнула я. — Он уже пробрался мне в голову! И теперь я буду все время вспоминать о нем на Рождество. Как мне петь «Тихая ночь» или «Возрадуйся», когда захочется кричать от радости, что он мертв? Неправильные мысли, он выбрал не тот день!

— Тогда тебе стоит подмести полы — и вымести его прочь из головы, — сказала Хелен, делая широкой жест рукой. Можно подумать, это так легко!

Я поняла, что она говорит о старинной китайской традиции: в канун Нового года вымети прошлогоднюю пыль и избавься от старых страхов и плохих мыслей.

Да что эта Хелен знает о подметании полов? Взглянешь на пол ее кухни — и сразу видишь комки пыли размером с мышей да черные пятна, со временем заполированные до блеска. Им, поди, уже лет по двадцать. Она думает, я их не замечаю!

— Вот я об этом и подумала, — тем временем продолжила Хелен. — Что нам пора вымести всю ложь из нашей жизни. Сказать всем правду. О том, как мы познакомились, — тоже.

— О чем ты?

— Зачем мне брать с собой в могилу всю эту ложь? Что я — твоя сводная сестра или вдова твоего сводного брата, которого я никогда в жизни не видела. Даже день моего рождения указан неправильно, ты сделала меня на год моложе. И теперь, когда я умру, моя долгая жизнь станет на год короче.

— Да что за чушь ты несешь?

— Я говорю, что сейчас, когда Вэнь Фу мертв, я хочу все исправить, пока не поздно. Больше никаких тайн и никакой лжи.

У меня внутри похолодело. Зачем она это говорит? Она собралась выставить напоказ мое прошлое, мой брак с Вэнь Фу, которые я так старалась забыть.

— Как ты можешь! — набросилась я на нее. — Ты что, хочешь так просто взять и раскрыть мои тайны? Мы же пообещали друг другу никогда этого не делать!

— Это было давно, — отмахнулась Хелен. — Конечно, тогда мы ничего не могли рассказать. Ты боялась, ты думала, что Вэнь Фу за тобой погонится. И нам обеим надо было попасть в эту страну. Поэтому тогда эта ложь была понятна. Но сейчас…

— Это секрет.

— Да какая сейчас разница? Раз Вэнь Фу мертв, — настаивала Хелен, — он до тебя уже не доберется. Нас нельзя депортировать. Сейчас важнее рассказать правду, чтобы не отправиться в другой мир закутанными во всю эту ложь. Как я посмотрю в глаза своему первому мужу на небесах, когда все эти годы говорила, что была замужем за твоим братом? Как может быть написано на моем могильном камне, что я родилась в тысяча девятьсот девятнадцатом? Да за моей мертвой спиной все будут смеяться, говоря, что я состарилась настолько, что уже не помню, в каком году родилась!

— Тогда, если хочешь, рассказывай всем свою историю, но не трогай мою.

Хелен нахмурилась:

— И как мне это сделать? Снова лгать о том, как мы познакомились? Ты просишь меня обратиться к дьяволу. Если ты не расскажешь все сама, то придется мне взять это на себя. До наступления Нового года.

— Ты хочешь, чтобы я разрушила свою жизнь. Если ты расскажешь своим детям, то и мои дети узнают тоже.

— Значит, расскажи обо всем сама! Они уже выросли. Они поймут. Может быть, они даже обрадуются, узнав что-то о жизни матери. Тяжелая жизнь в Китае — очень популярная сейчас тема, здесь нечего стыдиться.

— Да ты понятия не имеешь о стыде! — бросила я.

Так мы спорили, пока я не поняла, что это бесполезно. Все будет как с этой ее «рыбой-помпоном» и междугородными звонками. Хелен уверена, что всегда права. Как можно спорить с человеком, у которого голова не в порядке? Меня трясло от злости.

Она вышла на кухню, чтобы вскипятить еще воды для чая, хотя я уже сказала ей, что время слишком позднее. Я собрала продукты, которые купила в «Хэппи Супер» днем, и надела пальто.

— Погоди немного, — сказала Хелен. — Генри тебя отвезет. Так надежнее.

Каждый раз, когда я ухожу, она говорит то же самое. И каждый раз я понимаю, что именно она имеет в виду. Тридцать лет назад мы с Джимми выехали из Чайна-тауна и поселились в домике, который купили на Восьмой авеню, между Джири и Анза. И два года Хелен твердила мне: «Эта часть города небезопасна. Этот район, ох, мы бы не смогли туда переехать!» Однако после смерти Джимми, представьте себе, они купили дом больше нашего всего в одном квартале от меня, на Девятой авеню, где здания понатыканы еще гуще!

— Теперь мы сможем позаботиться о тебе, — сказала она мне тогда. — Так будет спокойнее.

Но я-то знала, что она говорит это только как оправдание себе. И в тот вечер я ответила то же самое, что и всегда:

— Не беспокойся, я прогуляюсь. Ходить полезно.

— Слишком опасно, — настаивала она. Но я знала, что она говорит это не всерьез, потому что она шептала, чтобы не разбудить мужа. — Тебе надо быть осторожнее.

— Да что ты! Думаешь, на меня нападут, чтобы похитить мандарины и банку консервированных ростков бамбука?

Она выхватила у меня из рук пакет.

— Тогда я помогу тебе донести, — сказала она. — Для тебя слишком тяжело.

Я отобрала пакет.

— Не надо мне вот этих вежливых разговоров.

— Да ты слишком стара, чтобы носить такие вещи, — отмахнулась она и снова потянулась к моему пакету.

— Ты сама не молода, забыла? И уже стала на год старше.

Наконец она отпустила меня и мои покупки.

Я всю ночь драила дом, стараясь забыть наш разговор. Я вытряхивала занавески и выбивала диван, вытирала пыль со столов и намывала перила на лестнице на второй этаж. Протерла телевизор, фотографию в рамке, которая стояла на нем, всмотревшись в нее еще раз. Джимми, такой молодой.

В спальне я сменила постельное белье на кровати, которую мы делили с мужем. На ней все еще лежал старый матрас, просевший от тяжести его тела.

В комнате Сэмюэля я протерла пластмассовые самолетики, которые он собирал, японские и американские бомбардировщики, маленьких солдатиков, разбегавшихся в стороны на его столе. Потом я открыла ящик стола и увидела журнал «Плейбой». Ай-ай! Как пощечина из прошлого. Однажды я велела Сэмюэлю выбросить этот журнал. На нем было написано: 1964.

Год, когда умер Джимми и когда все перестали меня слушать.

Я пошла в комнату Перл. Сколько же боли и ссор пережито здесь! Кукла Барби, которую я позволила ей завести с условием, что не будет никакого Кена. Духи, которыми я не позволяла ей пользоваться, потому что из-за них она пахла как дешевка. Резной туалетный столик с круглым зеркалом и серебряными ручками, который я так любила, но отдала дочери. А она, только увидев его, сказала, что терпеть его не может!

— Ты выбрала такой специально, чтобы помучить меня! — закричала она.

Я вспоминала эти слова, вытирая пыль с ее стола.

И только тогда заметила крохотные буквы, вырезанные на деревянной столешнице: «Я люблю РД».

Кто такой РД? И кого настолько любит моя дочь, чтобы испортить мебель, которую она терпеть не может? Он американец или китаец? А потом я рассердилась: только посмотрите, что она сделала с моей хорошей мебелью!

Конечно же, успокоившись, я поняла, что Перл сделала это уже давно. Может, лет двадцать пять назад, потому что сейчас ей уже больше сорока. И она больше не любит РД, потому что она замужем за Филом Брандтом. Он не китаец, но все равно приятный мужчина, доктор, хотя и не с лучшей специальностью.

Когда Перл только нас познакомила, я старалась быть с ним очень любезной.

— О, так вы доктор! — сказала я. — Тогда я пошлю к вам всех своих друзей, чтобы лечились только у вас.

А потом он уточнил, какой он именно доктор. Патологоанатом! Тот, кто осматривает людей, когда уже слишком поздно. Ну и как я пошлю друзей к такому врачу?

Вот у Перл хорошая работа, она — речевой терапевту недоразвитых детей, хотя она велела мне никогда так не говорить.

— Мы больше не называем их недоразвитыми или с отклонениями, — сказала она мне несколько лет назад. — Мы говорим, что они «дети с особенностями развития». Важнее всего сами дети, а их особенности идут только вторым номером. И я занимаюсь не только их речью, я скорее логопед-дефектолог, работаю только с теми малышами, у кого проблемы с общением выражены от средней до тяжелой степени. Их нельзя назвать недоразвитыми.

Я попросила ее еще раз объяснить, чем она занимается, и она написала: «речевой терапевт, логопед-дефектолог для детей с задержкой развития». Я прочитала записку много, много раз, листок до сих пор лежит в моей сумочке, но я по-прежнему не могу произнести эту фразу. Наверное, Перл и меня теперь считает недоразвитой.

У обеих ее дочерей, конечно, нет никаких сложностей с английским. Когда старшей было всего два года, она подбежала ко мне в прихожей с криком: «Ха-бу! Ха-бу! Ха-бу приехала!» И я подумала: «Какая умница! Знает, как сказать “бабушка” на шанхайском».

А потом моя внучка сказала на английском: «А какие ты привезла нам подарки? И сколько? И где они?»

— Правда изумительно? — спросила Перл. — Она уже разговаривает полными предложениями, а большинство детей в ее возрасте пользуются одним — двумя словами. Она очень умная девочка.

— В чем же польза, когда ребенок умен в таком смысле? — спросила я. — Тебе бы научить ее себя вести и не выпрашивать подарков. Как я учила тебя.

Дочь посмотрела на меня с улыбкой, но нахмурившись.

— Ох, мам, — только и сказала она.

«Ох, мам», и все, и никаких споров.

Вот что я вспоминала, убирая ее комнату. Она у меня такая. А я — другая. Я всегда стараюсь быть очень вежливой, чтобы никого не задеть, и с родными обращаюсь так же, как с незнакомцами.

Вдруг моя рука наткнулась на что-то под кроватью. Ох уж эти внучки, так все разбрасывают, когда играют! Я потянула, и в руках у меня оказалась розовая пластиковая коробочка. Запертая — без ключа не откроешь. На ее крышке написано: «Мои тайные сокровища».

О, я вспомнила! Я подарила эту коробочку Перл. на день рождения, ей исполнялось десять лет. Тогда она открыла ее и заглянула внутрь.

— Она пустая, — сказала моя дочь. А потом посмотрела на меня так, словно я должна было это изменить.

— Ну конечно. Сейчас она пуста, но в нее можно класть всякую всячину.

Вероятно, коробочка показалась ей старомодной, как и туалетный столик. Но для меня эти вещи были очень современными. Я думала, они ей очень понравятся.

— И что же туда класть? — спросила она.

— Секреты, что-нибудь личное, американскую ерунду.

Она молча уставилась на крышку. Изображенная на ней девочка с конским хвостиком из желтых волос лежала на кровати, уперев ноги в стену, и болтала по телефону. Из-за этого мы тоже часто ругались — из-за бесконечных телефонных разговоров Перл.

Но сейчас я видела, что желтый хвостик закрашен черным, а сама коробка, некогда хранившая только разочарования, потяжелела. В ней было так много всего!

О, как я обрадовалась! Я могу открыть сокровища сердца моей юной дочери, которые она хранила от меня в тайне столько лет!

Я стала выдвигать ящики в поисках ключа. И не находила его. Я посмотрела под кроватью и нашла там пару старых китайских шлепанцев, с дырками над большими пальцами.

Тогда я решила сходить вниз и взять нож, чтобы вскрыть коробку. Но мои мысли понеслись вперед быстрее ног. Что там, внутри? Какие обиды и печали? Увижу я их — и что с ними делать? Что, если дочь, которую я найду в этой коробке, не имеет ничего общего с той, которую, как мне кажется, я воспитала?

Я пыталась определиться. Вскрывать замок или нет? Положить коробку на место или открыть позже? Обдумывая эти вопросы, я приглаживала растрепавшиеся волосы. Вдруг моя рука коснулась шпильки-невидимки, и все мои сомнения развеялись. Я вынула невидимку и вставила ее в замок коробки.

Под крышкой оказались две крохотные помады, розовая и белая, и украшения: серебряная цепочка с крестом, кольцо с фальшивым рубином в одном креплении и прилепленной жевательной резинкой в другом. Там было еще много всякого хлама, даже ужасного: тампоны, которые я велела ей не использовать ни в коем случае, голубая подводка для глаз, которой я тоже запрещала ей пользоваться. А на самом дне лежали глупости вроде объявления о «Дневной дискотеке Сэди Хокинс» и письма от ее подруги Дженет. Я помню эту девочку, ее мать позволяла ей постоянно думать о мальчиках.

Перл все время спорила со мной.

— Почему я не могу пригласить мальчика к Сэди Хокинс? Дженет идет, ей мама разрешила.

— И ты хочешь последовать примеру девочки без царя в голове? Ты хочешь слушаться ее мать? Да этой матери и дела нет до своей дочери!

И теперь все это снова проносилось перед моими глазами. Я открыла одно из писем Дженет. Что это? «Эй, чик-чирик. Он с ума по тебе сходит. Одурачь его. Пообжимайтесь».

Я была права! У этой девочки в голове гулял ветер.

А потом я увидела кое-что еще, и у меня перехватило дыхание. Там лежала маленькая открытка с изображением Иисуса, на обороте которой было написано: «Светлая память Джеймсу И. Лю». Там было еще много слов. И дата его рождения, 14 апреля 1914 года. И дата смерти, зачеркнутая черными чернилами. Сердитыми беспорядочными штрихами.

Мне стало тепло и грустно одновременно, как обычно чувствуешь себя, когда слышишь старые песни, которые почти забыл. Сердце готово плакать над каждой замолкающей нотой, а ты можешь только повторять: «Все так! Все было именно так!»

И только тогда я поняла, что была не права. Я захотела сейчас же позвонить Перл и сказать ей: «Теперь я знаю. Ты горевала. Ты оплакивала, пусть незаметно, но внутри это было. Ты любила своего папу».

Но потом я вспомнила, что вчера Хелен пообещала раскрыть Перл мои тайны, мою ложь. Разве будет после этого дочь верить своей матери?

Я вытащила пылесос, чтобы собрать пыль, которую в суматохе разнесла вокруг. В прихожей вычистила ковер, пластиковую решетку, края коврика, выглядывавшие из-под решетки, потом подняла решетку и почистила коврик под ней тоже. Сам коврик под решеткой сохранил яркость цвета и походил на золотую парчу, а вот его края истрепались и выглядели грязными. И что бы я ни делала, они оставались такими. Их не удавалось отчистить, как и пятна на моей жизни.

Я села на диван и, когда настало утро, все еще сидела там, без сна, держа в руках письмо от Красотки Бетти. Я думала о всех случаях, когда Вэнь Фу мог умереть, должен был умереть: на войне, когда гибло столько пилотов, в автомобильной аварии, когда он врезался в джип и убил человека, когда коммунисты захватили власть и перебили Гоминьдан, во время «культурной революции». Смерть выкашивала сотни, десятки сотен людей, а он жил и жил. Сколько раз он должен был сойти в могилу!..

А теперь Красотка Бетти пишет, что Вэнь Фу умер в постели, в окружении семьи — второй жены и ее детей, брата и его жены — и друзей-пилотов.

Я даже могла представить себе, как их слезы падают на его лицо, как они гладят его по волосам, прикладывают грелки к холоде кипим ногам и причитают, безутешно взывая: «Не уходи! Не уходи!»

В письме говорилось, что он тихо скончался из-за слабости сердца в возрасте семидесяти восьми лет.

Я рывком разодрала бумагу пополам. Нет уж! Он прожил все это время из-за своего черного сердца. А ослабело сердце сейчас у меня. Я сидела на диване, плакала и кричала, отчаянно жалея, что меня не было возле его смертного одра, жалея, что его уже нет. Потому что я не смогу наклониться над ним, раскрыть ему пальцами веки и позвать его по имени. Не смогу сказать ему, что вернулась, чтобы он взглянул мне в глаза и увидел мое сердце. Чтобы плюнуть ему в лицо!

Только посмотрите, что он устроил, умерев! Даже мертвым он не дает мне покоя. А Хелен говорит: «Какая разница?» Что она собирается сказать своим детям? Как много она собирается им открыть?

Нет, конечно, я могу сама признаться своим детям, что до их отца была замужем за другим человеком. И что я ошиблась, выйдя за него, и мне это дорого обошлось. А теперь он мертв. Я могу сказать, что в этом браке у меня тоже были дети, но я их потеряла. Большая трагедия, но случилась она давно, тогда шла война. Я даже могу объяснить, что для того, чтобы попасть в эту страну, я притворилась, что замужем за их отцом. Мне пришлось пойти на этот шаг: коммунисты захватывали власть. Хелен пришлось солгать, чтобы меня прикрыть, а позже я солгала ради нее.

Представляю себе лицо Перл, которая и так смотрит на меня с опаской. Тогда я начну говорить, что нет, все не так плохо, как она могла подумать. «Я действительно вышла замуж за твоего отца — как только мы сюда приехали. А потом родились вы. Сначала ты, в тысяча девятьсот пятидесятом, а потом Сэмюэль, в пятьдесят втором. И мы бы так и жили-поживали, добра наживали, как в сказках, если бы ваш отец не умер».

Но даже если бы я так сказала, Перл бы всё поняла. Она догадалась бы, что я многого недоговариваю. Она увидела бы это по моим темным глазам, замершим рукам, дрожащему голосу. И промолчала бы, но поняла все, о чем я умалчиваю. Не лживые объяснения, а чистую правду.

А потом моя дочь раскусила бы самую страшную ложь, о которой не знает даже Хелен и не знал Джимми. Я сама старалась о ней забыть целых сорок лет. О том, что этот страшный человек, Вэнь Фу, и есть родной отец Перл.

Я пыталась представить себе, как расскажу все дочери, но всякий раз слышала ее голос, полный боли: «Я так и знала. Ты всегда больше любила Сэмюэля». Она никогда мне не поверит.

Но, может быть, я скажу ей: «Это неправда. Больше всего я любила именно тебя, больше, чем Сэмюэля и детей, которые родились до тебя. Я любила тебя, но ты не замечала этой любви, и, возможно, ты мне не поверишь. Но я знаю, что это правда, потому что так чувствует мое сердце. Ты причиняла мне боли больше, чем все остальные, и, наверное, я обошлась с тобой так же».

Я позвоню ей, как бы далеко она ни была, сколько бы это ни стоило. И начну так: «Я должна тебе кое-что сказать, и это не может ждать». А потом заговорю не о том, что именно произошло, а о том, почему это случилось и почему не могло сложиться никак иначе.