Курсантские погоны

Мыкола и Гегель

Программа обучения в нашем высшем военном училище была весьма объемной и насыщенной. Наряду с многочисленными военными дисциплинами — а это практические занятия, учения, тренировки и полевые выходы — изучались и общегражданские предметы высшей школы.

Понятно, что предстоящие обязательные государственные экзамены на выпускном курсе по огневой, тактической и физической подготовке стирали оттенки благодушия из неокрепших мозгов курсантов и заставляли серьезно относиться к овладению военными дисциплинами.

А вот список необычных предметов, вызывавших искреннее недоумение и вопросы «А зачем оно мне?», безусловно возглавляли «История и теория русской и зарубежной литературы», «Этика и эстетика», «История религий и научный атеизм» и «Политическая экономия». Преподаватели этих дисциплин, в основном мужчины, носившие погоны майоров или подполковников, были не кадровыми военными, а выпускниками гражданских вузов, и с гордостью носили университетские значки на кителях. Хватало среди преподавателей и женщин.

Марксистско-ленинскую философию у нашего курса вели несколько примечательных личностей. Одним из «философов» был молодой и стройный капитан, окончивший философский факультет университета, а затем и аспирантуру, имевший учёную степень кандидата наук и согласившийся на поступление на службу из соображений того, что приличная зарплата, выслуга лет и досрочная пенсия, а также квартира уже сейчас, перевешивают предполагаемые «научные открытия» в весьма непростой области.

Кроме того, выпускнику аспирантуры предложили не заштатный гарнизон в районе обитания морских котиков или горных архаров, а вполне приличное учебное заведение, и работу, связанную с преподаванием любимого предмета.

Осознавая в глубине души полную бесполезность и бессмысленность попыток раскрыть для курсантов военного училища, пришедших учиться воевать, тонкие материи русской и зарубежной философской мысли, капитан, тем не менее, предмет вёл интересно и увлекательно. При этом он делал скидку на наше пролетарское происхождение и не очень сильное желание погружаться в дебри экзистенциализма (а фамилию Кьеркегор мы вообще воспринимали как изысканное ругательство).

Мы любили сдавать зачёты и экзамены именно этому преподавателю за его простецкие и понятные вопросы — и высокие оценки за простейшие ответы. В его исполнении вопрос на зачете на первом курсе мог выглядеть так: «Основной вопрос философии?» Лапидарный ответ «Что первично: сознание или материя» его вполне устраивал, а нас — тем более.

Но иногда в ходе изучения «философий» «атеизмов», «военно-политических географий», «всемирных и родных историй», «научных коммунизмов» и прочего интересного и познавательного случались и смешные случаи.

Был в нашем учебном взводе парень по имени Коля, точнее, Мыкола, родом из села где-то в Киевской области. Мыкола был невысокий, приятно-полнявенький, круглолицый. Говорил он с глубоким «гэканьем», «шоканьем» и прочими атрибутами малоросского диалекта. Добрый и беззлобный, готовый всегда помочь товарищу, Коля обладал очень ценным в курсантской среде качеством, а именно — не был жадным, и присылаемое ему из дома в посылках сало… нет, не так — САЛО, делилось между всеми курсантами взвода поровну.

Как-то раз на семинаре по философии Николай излагал свою версию критики идеализма. А надо заметить, что еще одним выдающимся преподавателем философии у нас была дама в возрасте лет сорока пяти, жена какого-то, не нашего, не училищного, генерала, ухоженная, вежливая, стильно выглядевшая и вся такая «старорежимная супруга его превосходительства», с соответствующими её внешности именем и отчеством. И вот Коля, увлёкшись, заявляет: «…а Гегель, он же ж был такой умный, ёбит йо мать, шо даже…» — и продолжает излагать далее.

Мы замерли в ужасе, глядя, как глаза Вероники Павловны становятся круглыми и размером с тарелку. Коля, вещает еще минуту, и заканчивает сообщение уставной фразой: «Доклад окончил».

В классе стоит мертвая тишина. Вера Пална, глядя на Колю, спрашивает: «А вы, Николай, на украинском языке ведь говорите?».

Мыкола утвердительно мычит, после чего она сообщает уже нам: «А я уж думала, что Николай по маме Гегеля матерно прошелся, а это, оказывается, язык такой, певучий, красивый… Оценка — отлично». Занавес и тишина.

Потом, кстати, мы Коле это всё подробно рассказали в картинках, но он не поверил и говорил, что мы всё выдумали, и он не мог так при «генеральше» выразиться.

Наш общий друг, лейтенант Коля, после выпуска был направлен в Среднюю Азию и через месяц уже находился «за речкой», выполняя интернациональный долг.

Он был первой, но увы, не последней потерей из числа выпускников взвода. Зимой 1984-го, в Афганистане, колонна нашей техники попала в засаду, и Николай погиб вместе с экипажем БТР от попадания душманской гранаты из гранатомёта. Посмертно награжден орденом Красной Звезды.