Легенды европейских народов

Заключение

В один из ноябрьских вечеров 1793 года в клубе якобинцев происходило заседание. Робеспьер, желая заклеймить религию, назвал ее «аристократизмом» — словечко, наводившее тогда ужас на всякого, к кому его прилагали.

Слово это всегда, пожалуй, можно употреблять в истории в тех случаях, когда история расходится с легендой или противоречит ей, так как легенда всегда популярна, тогда как истина известна лишь небольшому кружку людей и потому аристократична.

Поэтому довольно опасно выставлять истину толпе напоказ, хотя бы с театральных подмостков; вследствие этого многие исторические драмы не пользуются успехом, несмотря на всю их талантливость, только потому, что выведенные в них исторические личности слишком верны истории и слишком мало соответствуют тем легендарным образам, которые сложились в воображении толпы.

Исторические «тексты», столь дорогие сердцам истинных историков, для большинства публики представляются чем-то таинственным и, пожалуй, даже варварским.

Обыкновенный читатель не желает от историка никаких текстов. Он требует только ясного рассказа, иногда волнующего, иногда развлекающего. Не нужно никаких критических рассуждений, споров, полемических замечаний! Не надо и ученых примечаний! Это только пестрит страницу, действует утомительно на глаза...

Особенно же читателям не нравится, когда со стороны историка делаются попытки разрушить созданные ими на основании легенд романические образы, главным образом женщин, вокруг которых группируется целый ореол легенд.

Это причиняет страдание людям, когда кто-нибудь объявляет им, что все эти идиллические анекдоты или мелодраматические рассказы не более как выдумка досужего воображения. Им кажется, что этим у истории отнимается всякая красота, что ее развенчивают.

Это, однако, ошибка: не только потому, что истина всегда должна быть истиной, но также и вследствие того, что жизнь и действительность часто превосходят самое пылкое воображение.

Что сделали легенды хотя бы из личности Марии Стюарт? Какую-то католическую овечку, чистую голубку, которая, так и кажется, улетит на небо. По протестантским же преданиям она является какой-то злой фурией, Мессалиной! А между тем в действительности Мария Стюарт была характер очень сложный, являясь высшим продуктом интересной эпохи, полушотландка, полуфранцуженка, настоящий отпрыск рода Валуа. Страстная, гордая, образованная, красноречивая, отважная и чувствовавшая к убийству гораздо больше отвращения, чем другие короли и королевы ее времени.

По словам О. Грилона, «она была одна из самых совершенных актрис, которые когда-либо появлялись на подмостках политики, превзойдя самое себя в последней сцене, когда она эшафот превратила в пьедестал». Но чтобы понять такой характер, нужно быть достаточно чутким, чего от толпы нельзя требовать. И вот вам секрет обаяния легенды: она не превосходит умственного уровня толпы, и для ее понимания не требуется особого развития. Она похожа на фельетонный роман, который не заставляет мысль работать, а только развлекает.

Однако вкусами толпы увлекаются не только простые писатели, но даже такие гениальные историки, как, например, Мишле, который нередко грешил тем, что оставался верен легенде. Так, например, он оставляет не разбирая факт, будто один из лучших ораторов-жирондистов Верньо был влюблен и даже находился в связи с артисткой-певицей Кандейль. А между тем теперь документально установлено, что Верньо не был любовником артистки; он не был даже ее другом: он никогда не знал ее и ни разу с ней не разговаривал. Но попробуйте разуверить людей, которые ищут любви в истории, как в драме и романе.

О, этот сентиментализм толпы! Он одна из главных причин могущества легенды...

Прибавьте еще к этому политические или религиозные страсти, или то и другое вместе! Часто события и люди имеют привилегию трогать и волновать даже спустя много веков после своей смерти; вследствие этого даже самые ученые, самые хладнокровные историки не могут оставаться беспристрастными. Попробуйте после этого разуверить простую публику, что традиционная точка ее зрения на тот или другой факт неправильна! Например, вокруг деятелей французской революции еще до сих пор идет самая ожесточенная битва. Какой, например, роялист согласится, что Дантон не принимал участия в сентябрьских казнях? А между тем его невинность доказана! С другой стороны, кто из республиканцев, за исключением, конечно, небольшой группы ученых, не осуждает со страстностью Марию-Антуанетту как женщину и королеву?

Поэтому, несмотря на кропотливые труды ученых, легенды продолжают процветать и интересовать публику даже больше самой беспристрастной истории. А кропотливые труды нередко даже и не доходят до публики.

Ланглуа в докладе об истории XIX века совершенно справедливо заметил:

«Писать точно, на основании источников, и ставить вопросы там, где факт кажется сомнительным, — это по общественному мнению не значит “писать историю”. Никто еще не достиг популярности, работая таким способом».

Затем легенда нередко соблазняет поэта, и это ей дает большой козырь против истории. Лукреция Борджиа Виктора Гюго, например, сильно расходится с той, которую рисует немецкий историк Грегоровиус и про которую он отзывается как про женщину «очень мягкую, покорную, которая в руках брата и отца делается мягкой и податливой как воск». И эта «грациозная рабыня» в историческом освещении гораздо интереснее того разнузданного чудовища, которое изображает Виктор Гюго. Но еще долго, вероятно, будут протестовать бесплодно историки.

Во Франции создана легенда о Марии Тюдор, которая, по замечанию Сен-Виктора, «меняла любовников, как платья». Гюго изобразил ее распущенной женщиной, между тем это была одно из самых целомудренных существ, но в то же время фанатичная, жестокая и психологически гораздо сложнее и интереснее, чем тип, выведенный поэтом.

Итак, истина гораздо красивее плодов фантазии. Одни только разве древние мифы, из которых черпали свое вдохновение Эсхил, Софокл и Еврипид, являются удивительными источниками искусства. Но эту бессмертную поэзию нельзя смешивать с ошибками и заблуждениями позднейшей истории, с намеренной ложью романистов и драматургов, с теми выдумками, нередко злостными, которые придумываются в угоду толпе.

В русском народе исторические легенды сосредоточены главным образом у раскольников, которые в силу своего положения стояли ближе к историческому ходу вещей.

Среди же православного населения исторические легенды отсутствуют. Наберется одна-две легенды о государях XVIII и начала XIX веков; с трудом можно еще отыскать легенды из эпохи нашествия Наполеона.

О более отдаленных правителях почти не сохранилось никаких сказаний, исключая, конечно, былинного цикла Владимира и несколько старинных песен эпохи Иоанна Грозного. Но это нечто отличное от легенд в строгом смысле слова.

А между тем, если где жалеть об отсутствии исторической легенды, так это именно у нас, потому что это доказывает если не полный индифферентизм народа к истории своей страны, то во всяком случае довольно упорное равнодушие.

Исходя из этого соображения, задаешь себе вопрос: сколько же времени пройдет, прежде чем народ заинтересуется отечественной и всеобщей историей?

В этом отношении распространенность и число исторических легенд являются довольно верным показателем тупости и умственного неразвития, точно так же как упорствование в отдавании предпочтения легенде перед историей полуобразованной толпы является показателем ее недоразвития.

Но даже пристрастное отношение к легенде знаменует собой тем не менее интерес и к истории. Наоборот, полное отсутствие исторических легенд означает равнодушие к истории.

Нам далеко поэтому до европейских народов, у которых в таком ходу историческая легенда. Существование же исторических легенд у раскольников, о чем мы упомянули, объясняется тем особенным положением, которое они занимают в России.

К тому же в большинстве случаев легенды их относятся к периоду происхождения раскола, а затем к эпохе царствования Петра Великого, преобразования которого еще больше заставили отойти от общества раскольников. В легендах о Петре Великом, тем не менее, не чувствуется ненависти к великому преобразователю, что вполне можно было бы ожидать ввиду полной противоположности воззрений этого государя с воззрениями раскольников. В большинстве случаев в легендах рассказывается об обращении Петра к «древнему благочестию» при помощи разных сверхъестественных обстоятельств. Обстановка, фон, на котором разыгрывается это обращение, в большинстве случаев заимствованы из Св. Писания, иногда же совпадают с легендами других европейских народов, бог весть каким путем занесенных в среду раскольников.

Последнее обстоятельство особенно странно. В самом деле, каким способом, при каких обстоятельствах подробности и отдельные штрихи легенд двух совершенно чуждых народов, удаленных друг от друга не только совершенно противоположными воззрениями, но даже и в географическом смысле, поразительно сходны?

Чему приписать это сходство? Тому ли, что легенды путешествуют из страны в страну, варьируясь лишь в самой незначительной степени, или тому, что воображение примитивных отдельных народов не слишком разнится друг от друга и при аналогичных случаях продукты этого воображения совершенно совпадают? А может быть, легенды на аналогичные случаи изготовляются по известным законам, по трафарету?

Факт, однако, остается фактом. И совпадение легенд по их общему содержанию, а иногда даже и по подробностям, встречается у самых противоположных народов. Мало того, отношение к некоторым чаще всего встречающимся героям легенды замечается одно и то же.

Взять хотя бы роль черта во всех легендах европейских народов. У русского народа немало таких легенд повседневной жизни, в которых роль черта довольно видная. Об отношении французов, немцев и итальянцев к черту мы уже говорили. Там сначала черт рисовался воображению в виде падшего ангела, вечно боровшегося с Богом; затем, когда мистерии стали разыгрываться ремесленными цехами, черт, потеряв весь свой престиж, превратился в вульгарную, недалекую личность, которую обманывал и проводил каждый крестьянин.

Ту же самую роль играет черт и в наших легендах. Это комический элемент русских сказаний. Самое имя, данное народом черту, комичное. Его называют запросто Потанькой. Что должно означать это пренебрежительное название, неизвестно.

Потанько всегда суется, вечно занят, но вследствие, вероятно, именно этих качеств бывает непростительно рассеян, несообразителен, и поэтому каждый обстоятельный мужик, каждый солдат сумеет обмануть его и извлечь из него выгоду. Даже наш русский Фауст, «Петрушка Уксусов», и тот во всю дует черта, когда черт хочет взять его в ад.

Мы сказали выше, что в Европе черта опростили ремесленники, но почему у нас дух отрицанья, дух тьмы, враг рода человеческого потерял свой престиж, превратившись в жалкого Потаньку, — трудно сказать. Быть может, взгляд этот занесен к нам из Западной Европы; быть может, он явился как плод народного юмора — во всяком случае здесь можно наблюдать одно из тех совпадений, которые наводят на размышления.

Затем, если говорить дальше о русских легендах, в них ценны бытовые черты.

Из немногих же исторических легенд великорусского народа вытекает та же истина, о которой мы говорили выше, а именно: что воображение еще раз доказало свою несостоятельность перед реальной жизнью. Те фантастические события, которые приписываются легендами по отношению к тому или другому государю, не в состоянии превзойти действительную историю, которой, к сожалению, народ совершенно не знает.

Поэтому, говоря о русском народе, нельзя даже жаловаться на то, что он придерживается, как западноевропейские народы, излюбленных традиционных точек зрения на те или другие события, на тех или других личностей, — у него их нет и не может быть вследствие полного незнакомства с отечественной историей...

В заключение скажем: как бы ни были красивы и поэтичны некоторые исторические легенды, они все же только суррогат истины, и поэтому каждому историку нужно бороться с ними, уничтожать и развенчивать их, так как легенды выставляют факты в ложном или искаженном свете.

Конечно, поединок истинной истории с легендой неравен, и в большинстве случаев победительницей выходит последняя, тем не менее в последнее время серьезные труды мало-помалу находят себе доступ в массу. Будем терпеливы. «Что медленно, — говорит пословица, — то хорошо».

Легенда — это колосс на глиняных ногах. Мало-помалу благородный сок, вытекающий из научных книг, подмоет эту глину, и колосс рухнет.