Легенды европейских народов

ТАНГЕЙЗЕР[18]

Среди разных европейских народов есть один, которому человечество обязано самыми яркими, самыми очаровательными своими сказаниями. Большинство наиболее популярных средневековых легенд были созданы кельтами. Благодаря их страстному, меланхолическому воображению, мы имеем теперь такие прекрасные создания, как «Тристан и Изольда», «Парсиваль» и «Тангейзер». Затерявшись среди своего народа, эти легенды в своей первобытной чистоте перешли к французам, а затем в другие страны и главным образом в Германию.

Когда и как зародилась в Германии легенда о Тангейзере, трудно сказать. Однако в XV столетии в Германии появились сразу три поэмы, рассказывавшие об истории рыцаря Тангейзера и его пребывании в Венерином гроте. В 1453 году стихотворец Герман фон Заксенгейм написал длинную поэму об очарованной горе, где царит вечная весна и где Венера, окруженная бесчисленным штатом, живет вместе со своим супругом Тангейзером.

Почти в ту же эпоху появилось другое, несколько меньшее по объему стихотворение, в котором Тангейзер раскаивается в том, что пошел на Венерину гору, и повествует о том, как ему было отказано в прощении папой Урбаном IV; тем не менее он надеялся получить отпущение грехов по молитвам Девы Марии. Та же самая мысль развивается и в другой поэме, написанной в форме диалога и относимой тоже к середине XV века. Эти три поэтических произведения заставляют предполагать, что легенда в своих основных чертах уже существовала в то время.

Но всеобщей известности достигла легенда лишь в XVI столетии, когда появилась народная песня на тот же сюжет. Этим стихотворением восхищался еще Гейне: «Какая чудная поэма, эта старая народная песня! Наряду с “Песнею песен” великого царя (т. е. царя Соломона, хочу я сказать) я не знаю произведения более любовного, более пылкого, чем диалог Венеры с Тангейзером. Эта песня — любовная битва, в ней течет самая красная кровь сердца».

Народная песня о Тангейзере существует под довольно разнообразными формами и на разных наречиях: на верхнегерманском, нижнегерманском, нидерландском, датском. Она имеется в рукописях и печатных экземплярах XVI и XVII веков. Вот перевод этого наивного шедевра, который Гейне ставил наряду с «Песнею песен».

«Тангейзер был славный рыцарь и желал увидеть чудеса; он задумал проникнуть в грот Венеры, где богиня живет вместе с другими красавицами.

Вот прошел год, и грехи стали мучить его.

— Венера, прекрасная и благородная дама, я хочу расстаться с вами.

— Сеньор Тангейзер, я люблю вас, вы не должны забывать этого; вы клялись мне страшной клятвой не расставаться со мной.

— Прекрасная дама Венера, я вовсе не клялся вам и утверждаю это; если б кто-нибудь другой сказал что либо-подобное, я бы вызвал его на суд Божий.

— Сеньор Тангейзер, что вы говорите? Вам следует остаться вместе с нами. Я дам вам одну из моих дам, и она вечно будет вашей женой.

— Если я возьму себе другую жену вместо той, которую держу в мыслях, в адском огне должен буду гореть вечно[19].

— Вы говорите об адском огне, а между тем сами его никогда не испытали; лучше вспомните о моих розовых губах, которые смеются ежечасно.

— Что мне до ваших губ? Они меня нисколько не прельщают. Отпустите же меня от себя, благородная дама.

— Не говорите так, Тангейзер, перемените ваш образ мыслей. Пойдемте в мою комнату и насладимся благородной игрой любви!

— К вашей любви я чувствую отвращение; я угадываю ваши дурные мысли: по огненному блеску ваших глаз я вижу, что вы дьявол в образе женщины.

Он ушел с горы смущенный и кающийся.

— Я хочу идти в Рим и там исповедаться у папы. И вот я на пути. Да поможет мне Бог! Я найду папу Урбана. Может ли он только спасти меня?

— Ах, папа, мой дорогой сеньор, в слезах каюсь вам в своем грехе, который совершил я в жизни и который сейчас расскажу вам.

В продолжение целого года я жил у дамы, именуемой Венерой. Я хочу покаяться вам, получить отпущение и уверенность, что могу вновь увидеть Бога.

Папа держал в руке сухую палку; он воткнул ее в землю:

— Когда эта палка зазеленеет, тогда и ты получишь отпущение грехов!

Он ушел от папы в смущении и печали: “О, Мария, Пречистая Богоматерь, я должен расстаться с Тобою!”

Он вернулся опять в грот, но уже навсегда.

— Я возвращаюсь к моей столь нежной даме, так как Бог отринул меня.

— Добро пожаловать, Тангейзер, я вас дожидаюсь давно. Добро пожаловать, дорогой сеньор, мой избранный, из всех возлюбленный!

Настал третий день, и сухая палка зазеленела: папа разослал во все стороны гонцов, чтобы узнать, что сделалось с Тангейзером.

Он вернулся в грот, он вернулся к своей возлюбленной, и вследствие этого папа Урбан IV погиб навеки.

Никакой папа, никакой кардинал не должен осуждать грешника: как бы ни был велик грех, Бог всегда может простить его».

В этой прекрасной поэме с ее страстным диалогом, с ее смешением языческих воззрений с христианским мистицизмом нужно различать несколько элементов. Прежде всего суть легенды: смертный проникает в царство богини, погружается в чувственное наслаждение, остается там продолжительный срок, возвращается обратно к людям и кончает тем, что снова идет в объятия богини; затем религиозный оттенок, приданный всему этому приключению, мораль, поучающая, что нет такого греха, который Бог не простил бы раскаявшемуся человеку, и, наконец, специально германский элемент, заключающийся в имени героя и названии горы.

В XIII веке существовал миннезенгер по имени Тангейзер. Он жил приблизительно от 1240 до 1270 года и все время вел скитальческую жизнь, доходя во время своих странствий даже до мусульманского Востока. В противоположность всеобщему тогда поклонению женщине он осмеивал рабское служение ей, не без иронии вышучивая тех женщин, которые требуют невозможных услуг от своих поклонников. В одной из своих песен Тангейзер говорит, что дама, которой служит он, обещает ему свою благосклонность лишь в том случае, если он постарается отвести течение Рейна подальше от Кобленца, если принесет ей песку из того моря, в которое опускается во время заката солнце, если подарит ей блеск луны, если научится летать, как скворец, сломает тысячу копий, вынет саламандру из огня и т. д.

В материальном отношении Тангейзеру, по-видимому, жилось не очень хорошо. Но благодаря своему веселому характеру он и тут не унывал. Он рассказывает с забавным комизмом, что постоянными жизненными его путниками бывают г-н Mangel (недостаток), г-н Schaffennichts (ничего не приобретающий) и г-н Seltenreich (редко бывающий богатым); поместье его заложено ради прекрасных женщин, старого вина, вкусных блюд и двукратных купаний каждую неделю; дом у него без крыши, комната без дверей, погреб обрушился, кухня сгорела, амбар опустел; для него больше не пекут хлеба, не мелют муки, не варят пива; лошадь его едва волочит ноги, а багаж легок, как пух.

В веселых плясовых песнях Тангейзер повествует о своих многочисленных любовных приключениях, истинных или мнимых — это, конечно, остается тайной автора.

В XV столетии миннезингеров очень редко читали, и поэтому непонятно, почему забытый поэт возродился в одной из поэтических легенд. Дело в том, что во времена Ганса Закса, т. е. в расцвет мейстерзингеров, среди других напевов и стихотворных размеров существовал так называемый долгий и короткий тон Тангейзера. Некоторые старинные поэмы, повествующие о легенде, были написаны «в долгом тоне Тангейзера», и, вероятно, вследствие этого веселый миннезингер XIII века, и в мыслях не мечтавший покорить сердце Венеры, обратился в легендарного героя. Тем не менее всем хорошо было известно, что герой был миннезингер XIII века. Шмидт говорит, что этого бродячего певца легенда окружала уже давно; в народной песне раскаивающийся грешник обращается прежде всего к папе Урбану IV, что как нельзя более согласуется с эпохой, в которую жил Тангейзер.

Название «Венерина гора» принадлежит также специально немецкой легенде, хотя и является лишь простой переделкой сказания о горе Сивиллы, о которой рассказывают итальянские легенды. Легенда об этой горе подробно описана малоизвестным у нас французским писателем XV века Антуаном де ла Саль, а впоследствии Гастоном Пари.

Еще и теперь Monte della Sibilla называются одна из вершин центральных Апеннин и вся небольшая группа, окружающая ее. Недалеко от этой горы находится озеро Пилата, с именем которого также связано несколько поэтических легенд, о которых мы в свое время скажем подробно; теперь же послушаем, что рассказывает старинный французский писатель.

Наслышавшись разных чудес о горе Сивиллы, Антуан отправился в экскурсию с целью побывать в ее таинственном гроте. 18 мая 1420 года Саль поднялся на вершину горы. В это время года на Апеннинах расцветают сотни чудных ярких цветов. Путешественника не только очаровывали эти цветы, но два из них — centofoglie и pollastro — он даже описывает в своей книге. «Туземцы, — пишет он, — собирают эти цветы в бельевые корзины, сушат, толкут в порошок и прибавляют к пище». Он зарисовывает эти цветки в свой альбом и включает рисунки в книгу вместе с наброском горы. Странная вещь: в настоящее время никому ничего неизвестно об этих цветах — ни туземцы, ни самые ученые ботаники никогда не видали их цветов и даже не слышали об их существовании; а между тем правдивость ла Саля вне всякого сомнения.

Из двух тропинок, которые еще и теперь ведут на вершину горы, Антуан избрал правую, более длинную, но в то же время и более легкую, и совершил подъем пешком. Он не был привычным горцем, и две мили восхождения показались ему длинными и утомительными, но, наконец, вершина горы была достигнута. Здесь имеются две дороги ко входу в пещеру, и путешественник уверяет, что лучшая из этих дорог может устрашить самое отважное сердце, особенно при спуске, когда каждый неверный шаг может быть причиной верной гибели. Вход в пещеру невелик, и внутрь можно проникнуть только на четвереньках. Первая пещера, имеющая около двенадцати футов вышины, является как бы передней с высеченными по стенам каменными скамьями. Комната эта слабо освещается круглой дырой, находящейся в потолке.

В настоящее время вход и внешний вид комнаты несколько изменились. Вход увеличен, первая комната вследствие поднятия почвы стала ниже, а отдушина наверху законопачена.

Антуан де ла Саль дальше не проникал, он удовольствовался тем, что написал на одном из выступов стены свое имя. Но зато он описывает то, что ему рассказали об этой пещере туземцы, и эта часть рассказа представляет для нас главный интерес. Вправо от первой комнаты находится узкий низкий коридор, по которому можно двигаться лишь ползком. Куда ведет этот коридор? Жители Монтемонако рассказывают много чудесного по этому поводу. Незадолго до прибытия де ла Саля пять молодых людей, все тамошние жители, решили проникнуть в глубь пещеры и отправились по коридору, запасшись провизией, фонарями и веревками. Антуан видел двух из этих искателей приключений, и они сообщили ему, что коридор после нескольких десятков сажен расширяется, так что по нему совершенно свободно могут идти два или три человека в ряд. Пройдя таким образом приблизительно около трех миль, они встретили «земляную жилу, перерезывавшую пещеру, откуда дул такой сильный и при этом странный ветер, что никто из путников не отважился идти дальше».

В Монтемонако жил в то время священник по имени дон Антон Фумато, который уверял, что проникал дальше. Он рассказывал, что этот ветер дует всего на протяжении каких-нибудь пятнадцати туазов и не представляет никакой опасности. Пройдя это расстояние, достигаешь чрезвычайно длинного моста, при этом очень узкого — не более одного фута в ширину, висящего над страшной бездной, в глубине которой ревет могучий поток. Но едва сделаешь несколько шагов по этому мосту, как он расширяется, и чем дальше идешь, тем шире становится мост и тем глуше становится шум водопада. После этого выходишь на широкую удобную дорогу, в самом начале которой стоят два дракона с грозно пылающими глазами, кажущиеся живыми, на самом же деле они высечены из камня и совершенно безвредны. Пройдя их, достигаешь небольшой четырехугольной площадки с двумя металлическими дверьми, беспрерывно хлопающими день и ночь, так что, кажется, нельзя пройти мимо них без того, чтобы не быть раздавленным в мелкие куски.

Дальше дон Антонио не пошел. Вернувшись назад, он, как и прежние путешественники, рассказывал о непрерывно дующем ветре и о разных других вещах, которые видели его предшественники, в силу чего люди верили и прочим подробностям, но, к несчастью, вскоре после того он сошел с ума и сильно подорвал веру в свой авторитет. Однако, по уверениям нашего писателя, в минуты просветления он рассуждал совершенно здраво и в один из таких моментов рассказал, что в другой раз ему пришлось провожать в пещеру двух немцев, которые, дойдя до упомянутых металлических дверей, решили, что эта опасность такая же призрачная, как и другие; приказав ему дожидаться их возвращения, они беспрепятственно проникли за двери, но уже больше никогда не возвращались.

Вот что рассказывают другие местные жители об этой пещере.

В давно прошедшие времена зашел в эти места немецкий рыцарь, который, наслышавшись разных чудес о горе Сивиллы, решил убедиться во всем лично. Он вошел в пещеру со своим оруженосцем. Пройдя металлические двери, они достигли двери, сделанной из чистого кристалла. Остановившись здесь, они громко назвали свои имена, и перед ними распахнулась дверь. Их попросили переодеться в более богатые платья и затем при звуках музыки провели через целую анфиладу комнат, больших и малых зал, через красивые сады, наполненные прелестными женщинами, рыцарями и оруженосцами, разряженными, что называется, в пух и прах. Наконец, их привели к королеве, сидевшей на великолепном троне, принявшей их очень милостиво и разговаривавшей с ними на их родном языке, — легенда уверяет, что каждый человек, пробывший в пещере триста тридцать дней, может говорить на всех языках в мире, пробывший же девять дней научается лишь понимать, но не говорить.

Выслушав восхищение рыцаря, королева милостиво сказала:

— Вы увидите еще и не такие чудеса, которые будут здесь продолжаться, пока стоит мир.

— А когда мир кончится, что тогда станется с вами?

— То, что предрешено; не пытайтесь проникать в эту тайну.

Затем королева объявила ему обычай страны: он может остаться восемь дней и выйти на девятый; если он не уйдет на девятый, то должен ждать тридцатого дня, затем триста тридцатого; если же он и тогда не покинет пещеры, то должен остаться в ней навеки. Кроме того, он и его оруженосец, который всем был очень доволен, обязаны были выбрать себе подругу из тех дам, которые гуляли без кавалеров. Рыцарь сперва остался на девять дней, затем прожил до тридцатого дня и, наконец, решил пробыть до триста тридцатого: удовольствия так сокращали время, что день казался не длиннее часа. Обитатели этого очарованного места никогда не стареются и не знают, что такое скука. Каждый ест то, что ему нравится, и всякие развлечения имеются здесь в изобилии. Люди не страдают ни от холода, ни от жары; наконец, все развлечения таковы, что их нельзя ни вообразить, ни описать.

Но среди этого бесконечного счастья и благополучия есть одна маленькая неприятность. Каждую пятницу в полночь все дамы оставляют своих кавалеров и отправляются к королеве и вместе с нею запираются в отдельные комнаты, где остаются ровно сутки, превращаясь на это время в змей и других пресмыкающихся. Правда, на другой день они кажутся еще краше прежнего, но это еженедельное превращение заставляло задумываться нашего рыцаря; он мысленно решил, что все эти прелести исходят от дьявола, и ужаснулся собственным грехам. Эта мысль пришла ему в голову как раз на трехсотый день, и с этой минуты каждый час казался ему длинней целого дня.

Он рассказал про свои сомнения оруженосцу, и тот, несмотря на то что ему нравилось их житье-бытье, не захотел оставить одного своего господина и решил вернуться сюда после того, как проводит рыцаря домой. Настал триста тридцатый день, они распрощались с королевой и, переодевшись в свое платье, ушли, сопровождаемые сожалениями всех жителей этого странного рая и рыданиями своих подруг. Им дали для освещения пути две зажженные свечки, которые моментально потухли, едва они вышли на свет, и после их никогда не удалось зажечь.

Рыцарь прямым путем отправился в Рим, торопясь покаяться в своем грехе. Но духовник, к которому он обратился, объявил ему, что не имеет власти разрешать такой тяжкий грех, и направил его к папе. Папа, выслушав ужасную историю рыцаря, был очень обрадован его чистосердечным покаянием и сначала обещал простить грех через несколько дней, но потом передумал и прогнал его от себя, как самого последнего человека.

Бедный рыцарь пришел в отчаяние, какой-то кардинал принял в нем участие и обещал переговорить с папой. Однако дни проходили за днями, а отпущения грехов не получалось. В то же время оруженосец не переставал выражать сожаления о потерянном блаженстве и старался уговорить рыцаря вернуться обратно в пещеру. Наконец, он пустился на хитрость: он рассказал рыцарю, будто узнал из достоверных источников, что их обоих хотят умертвить тайным образом. Тогда рыцарь с отчаяния снова вернулся в пещеру, но перед тем обратился к пастухам, пасшим на горе стада:

— Друзья мои, если вы услышите от кого-нибудь про рыцаря, раскаявшегося в своем грехе и не прощенного папой, потому что он был в пещере Сивиллы, скажите, что рыцарь этот, не имея возможности спасти душу и тело, решил вернуться снова в пещеру, где его могут найти, если захотят.

Он передал им письмо к старшине Монтемонако, в котором писал почти то же самое, и, проливая слезы, в сопровождении своего оруженосца вошел в пещеру, и больше о нем ничего не слыхали.

Между тем папа отпустил ему тяжкий грех. Узнав же, что рыцарь покинул Рим, папа сильно стал беспокоиться, чувствуя, что рыцарь ушел с отчаяния, до которого он довел его своей медлительностью. Немедленно во все стороны, а также на гору Сивиллы отправлены были гонцы с письменным отпущением тяжкого греха рыцаря; но было уже поздно, и гонцы вернулись обратно, узнав о судьбе грешника из рассказов пастухов.

Среди разных надписей, украшающих стены входа в пещеру, Антуан де ла Саль нашел имя какого-то немца, написанное следующим образом: «Her Hans Wanbranbourg Intravit»[20].

«Ho, — замечает ла Саль, — хотя он и говорит, что вошел, но зато не говорит, что вышел. Пониже его подписи находится имя не то французского, не то английского происхождения: “Thomin de Pons”, которое, мне думается, принадлежит никому другому, как оруженосцу».

Ла Саль рассказывает еще историю с гасконским дворянином, который в 1380 году восходил на гору, отыскивая своего брата, который, как он думал, проник в пещеру Сивиллы. Затем он передает, что, будучи в 1422 году в Риме, ему нередко приходилось описывать свое путешествие в таинственную пещеру. Один из римских жителей клялся ему своей рыцарской честью, что дядя его отца был в этой пещере и видел там всякие чудеса, на что Антуан ответил, что все рассказы о пещере сущая ложь и придумываются людьми ради собственного развлечения.

Однако, отдавая долг своему времени, Антуан пускается в длинное рассуждение, почему он не верит, говоря, что все сочинения, греческие и латинские, а также Священное Писание упоминают лишь о десяти Сивиллах, и из них ни одна не живет на упомянутой горе. После этого он довольно весело заканчивает свое описание, составленное им для сына короля Рене:

«Все это я написал, глубокоуважаемый сеньор, ради шутки и препровождения времени, чтобы вы могли час-другой в ожидании обеда или ужина развлечься легким чтением; если же вам вздумается самому отправиться в ту пещеру, то я заранее предсказываю вам отличный прием у королевы и у других дам».

Почти то же самое, что описывает ла Саль, имеется в романе итальянского писателя Андреа да Барберино. В 1391 году им был написан роман «Guerino il Meschino», который среди итальянского народа еще до сих пор находит себе почитателей.

Герино — молодой рыцарь, отправляется на поиски за своим отцом, подобно древнему Телемаху, — прием, довольно часто употребляемый средневековыми писателями при сочинении разных фантастических романов. Ему говорят, что Кумская Сивилла может указать местонахождение отца, так как ей известно настоящее и прошедшее каждого человека. Герой узнает, что она живет в одной из пещер в Апеннинах, и отправляется немедленно туда. Жители местечка Норсия пробуют отговорить его от безумной попытки проникнуть в пещеру Сивиллы и между прочим рассказывают, что какой-то французский рыцарь по имени Лионель де Франс тоже предпринял подобную попытку, но был отброшен назад страшным ветром; в другой раз какой-то неизвестный вошел в пещеру и больше никогда оттуда не возвращался. Но юноша упорно стоял на своем, и, посоветовавшись с мудрыми отшельниками, пускается в путь. Он взбирается на ужасные скалы и, работая руками и ногами, достигает, наконец, входа в пещеру. С факелом в руке он идет по подземелью, доходит до металлических дверей, на которых нарисован страшный демон, держащий дощечку со следующей надписью: «Кто войдет в эту дверь и не выйдет в продолжение года, тот должен остаться здесь до Судного дня, после чего будет приговорен к вечной муке».

Герино стучит, дверь отворяется, и его проводят к Сивилле, дожидающейся его вместе с своими дамами. Она показывает ему свой дворец, свои сокровища и свой сад, похожий на рай, где были спелые фрукты всех сезонов, что явилось для Герино ясным доказательством, что тут не без колдовства. Но еще серьезнее было следующее обстоятельство: каждую субботу все обитатели этого царства принимали образ животных, змей и скорпионов и оставались в таком виде до утра понедельника, пока папа не кончал свою мессу в Риме.

Сивилла рассказывает Герино, что она действительно Кумская Сивилла и будет жить до конца мира, но ничего не объясняет, откуда у нее сверхъестественное могущество. В продолжение целого года Герино ведет постоянную борьбу с Сивиллой: она старается склонить его уступить ее желаниям, он же, предупрежденный отшельниками, отказывается и вместе с тем хочет вырвать у нее секрет, где находится его отец. Наконец, в последний день года он прощается с ней, переодевается в свое платье, которое снял в первый день прихода в пещеру, и возвращается обратно к людям. Он заходит по пути к отшельникам, благодарит их и поспешно направляется в Рим, где папа отпускает ему грехи, принимая во внимание благородную цель его путешествия и его сопротивление искушению.

Этот рассказ обязан своим происхождением, очевидно, той же самой легенде, которую рассказывает Антуан де ла Саль, хотя в ней и встречаются некоторые несущественные изменения. Так, в итальянском романе Сивилла рисуется нам в виде какой-то волшебницы, которой известно настоящее и прошедшее всех людей, из чего следует заключить, что здесь мы встречаем наиболее древнюю форму легенды, так как подобный эпизод находится в Энеиде. В позднейших вариантах Сивилла из волшебницы и пророчицы мало-помалу превращается в одно из тех существ, полных сладострастия и соблазнительности, которые очаровывали пылкую фантазию смертных.

Тем не менее в Италии гора Сивиллы не пользовалась особенной популярностью. Славу ей составили немцы, считавшие ее за Венерину гору, упоминаемую в легендах о Тангейзере. Приблизительно с XV века немцы начинают интересоваться горой Сивиллы. Энеа Сильвио Пикколомини, будущий Пий II, рассказывает, что к нему обращался однажды немец, врач саксонского короля, с просьбой указать, где находится «гора Венеры», на которой будто бы можно изучить тайные магические науки, на что будущий папа ответил, что он знает только одну гору, посвященную Венере, которая находится в Сицилии и называется гора Эрикс.

В другой раз Арнольд фон Гарф, кельнский патриций, совершая путешествие из Рима в Венецию, свернул с пути, чтобы посмотреть на гору Венеры, «о которой так много слышал на своей родине». Когда он объяснил местным жителям, что желает взглянуть на чудесный грот Сивиллы, те только рассмеялись, но тем не менее на другой день проводили его на вершину горы и показали грот, в котором, однако, никаких чудес не оказалось.

В наше время гора Сивиллы посещается редко, так как чудеса ее совершенно забыты.

Одно из последних описаний путешествия на гору Сивиллы имеется у Гастона Пари, путешествие, совершенное им самим в 1897 году. Вместе со своим другом Пио Рахна он благополучно добрался до подножия горы Сивиллы, но тут путешественникам встретилось неожиданное препятствие: стояла холодная погода, и никто из жителей не решался проводить их на гору. Им отказали даже дать мулов. «Однако наш друг, привычный альпинист, сумел уговорить какого-то крестьянского парня, и в полночь мы отправились в путь. Предсказания туземцев оправдались: все время нас окутывал густой туман, и проводник не раз сбивался с дороги. Тем не менее в конце концов мы достигли грота, описанного Антуаном де ла Салем, и убедились в правильности его слов».

Так как погода, по-видимому, не предвещала ничего хорошего, то путешественники, не возобновляя своей попытки проникнуть в глубину пещеры, уехали домой. Слабым утешением для них могло служить предание, которое им удалось узнать от местных жителей. Им рассказали, что вход в подземный коридор, находящийся в первой «комнате», завалили туземцы громадным камнем, чтобы воспрепятствовать выходить оттуда феям. Иногда в прекрасный летний вечер или утро, когда восходящее солнце или луна освещают в долине легкие волны тумана, жители видели танцующих фей, и это зрелище, несмотря на всю свою красоту и очаровательность, наводило неопределенный ужас; иногда же — но это уже совсем сомнительно — фей видели вмешивавшимися в деревенский хоровод, который водят в горах по вечерам под звуки местных инструментов. Но так как феи могут уменьшаться по своему усмотрению до каких угодно размеров, то камень не мешает им спускаться в долину и теперь.

Из всех приведенных нами сказаний о горе Сивиллы можно вывести одно заключение, а именно, что обе легенды, т. е. итальянская и легенда о Тангейзере, имеют несомненное родство. В обеих мы встречаем героя, мучающегося угрызениями совести за грех, взятый им на свою душу, потому что он проник в подземный рай; в обеих он отправляется прямо в Рим и просит папу отпустить ему грех, в чем ему тот отказывает; в обеих с отчаяния он возвращается на фатальную гору, и послы папы, разосланные, чтоб объявить ему прощенье, приходят слишком поздно. Некоторые из вариантов народной немецкой песни, выше приведенной нами, совпадают с итальянской легендой даже в деталях: одна из таких песен рассказывает, что когда Тангейзер находился у «благородной дамы Венеры», то год ему показался за день, т. е. совсем как у героя ла Саля; в швейцарской песне говорится, что по воскресеньям все дамы Венеры превращались в ехиден и в змей, точно так же как обитательницы рая Сивиллы.

Альфред де Реймон, разбирая обе легенды, приходит к заключению, что германская легенда древнее итальянской. Зедергельм также думает, что легенда о Тангейзере была занесена на гору Сивиллы немецкими путешественниками, о которых упоминает ла Саль. Но с этой гипотезой трудно согласиться. Прежде всего является вопрос, зачем ездили в Италию немцы отыскивать гору о чудесах, которой до них никто не знал? Как могло им прийти в голову, что таинственная гора Венеры находится в центральных Апеннинах, а не где-либо ближе?

Скорей следует допустить, что обе легенды зародились самостоятельно из полузабытого предания кельтов, причем за итальянской легендой следует признать права первородства. По крайней мере, Гастон Пари говорит, что уже в конце XIV века итальянская легенда рассказывается в одном из романов, написанном в Тоскане, когда о легенде Тангейзера в Германии еще ничего не знали. Вернее всего, что легенда эта в своей религиозной форме появилась сперва в Италии, а затем уже занесена была в Германию.

В варианте, сообщаемом ла Салем, папа, отказав простить грех рыцаря, вскоре раскаивается и приказывает отыскать пропавшего грешника. Окончание в итальянской легенде несколько неудачно: в первый момент папа хочет простить рыцаря, и только благодаря хитрости оруженосца грешник возвращается к Сивилле. С этим неудачным окончанием легенда перешла в Германию. Имя Сивиллы было заменено Венерой, и гора Венеры надолго становится предметом ужасов и любопытства немцев; гору эту они искали и в Германии, и в Италии. Что касается героя, он, без сомнения, в старинных итальянских легендах не имел никакого имени, в Германии же он получил имя Тангейзера по причинам, выше приведенным нами.

В Германии же был присоединен эпизод о палке, покрывающейся листьями и цветами. Во всех древнейших вариантах легенды о нем ничего не упоминается, а между тем им скрадывается натянутость конца. Очень понятно, что рыцарь не захотел ждать, так как не надеялся, чтоб сухая трость зазеленела. Но то, что невозможно для человека, возможно для Бога.

Подобные эпизоды зеленеющей палки встречаются и в некоторых других легендах. Это один из поэтических плодов народной фантазии.

Мораль, вытекающая из этой легенды, — та, что нет такого греха, которого Бог не простил бы кающемуся грешнику. Легенды о святом Григории, Роберте-Дьяволе иллюстрируют ту же самую мысль. В легенде о Тангейзере есть только одна отличительная от прочих черта, именно: в ней ясно выражено несогласие церкви с бесконечным милосердием Бога. Эта черта придает всему рассказу оригинальный трагический характер — слушателю или читателю так и остается неизвестным, прощен ли грешник или по вине папы он приговорен к адским мукам.

Правда, он возвращается в пещеру и таким образом как бы добровольно отказывается от райского блаженства, но чудо с тростью свидетельствует, что он спасен, и в Судный день рыцарь к вящему для себя удивлению увидит, что он помещен по правую руку, тогда как папа, так безжалостно приговоривший его, пойдет в ад расплачиваться за свою жестокость.

По-видимому, эту религиозную форму легенда получила в Италии и прежде всего на таинственной горе Сивиллы. На это намекает и путешествие в Рим; от горы до Рима расстояние сравнительно недалеко, и путешественники уверяют, что в ясные дни с ее вершины можно разглядеть купол Святого Петра. Характер рассказа также больше всего соответствует итальянскому гению, и в своих главных чертах легенда, по всей вероятности, существовала в XIII веке; в Германии же, как мы видели, она стала известна лишь во второй половине XV столетия.

Тем не менее честь зарождения легенды принадлежит кельтам и занесена в Италию с далеких берегов океана. Христианская идея вложена в нее гораздо позднее, а раньше она должна была изображать психологическую борьбу между чувственной и идеальной любовью — идея, которой слегка коснулся Вагнер в своей опере.

Герой нашей легенды попадает в такое место, где неизвестны никакие земные страдания, где время протекает без следа для живущих, не грозя им ни старостью, ни разрушением, где все радости, так трудно достижимые на земле, достаются легко и не сменяются огорчениями, где, наконец, любовь, «единственное счастье на земле», — вечна и всегда нова. Но в этом раю, в этой стране вечной юности он спустя несколько дней начинает чувствовать пресыщение, он томится от бездеятельности и всем существом стремится вернуться снова к настоящей человеческой жизни, с ее редко удовлетворяемыми желаниями, с ее горем и лишениями, которые чередуются со счастливыми промежутками. Одним словом, все то, о чем грезит человеческая душа, что она считает за полное счастье, хорошо только в грезах, но лишь осуществляется на деле, человек чувствует себя неспособным наслаждаться им.

Мысль, вложенная в эту легенду, послужила сюжетом для одной из поэм Сюлли-Прюдома. Он описывает двух любовников, встречающихся в раю, что гораздо возвышеннее любви простого смертного с богиней или феей. Они живут утопая в блаженстве — нет ни плача, ни воздыхания, каждое их желание удовлетворяется немедленно, здесь они могут наслаждаться своей любовью без помехи и без конца. Но вскоре в душу Фауста закрадывается печаль или, вернее, меланхолия: он не хочет брать наслаждений, не заслужив их; он вспоминает о людях, стонущих под тяжестью невежества, нищеты, горя, порока и, согласившись со своей Стеллой, испрашивает разрешения снова вернуться на землю, чтобы зажить той жизнью, которая одна прилична человеку, жизнью, в которой есть борьба, усилия и заслуга.

Туманная мысль седой старины здесь выражена более определенно философом-идеалистом, но в главных своих чертах она все та же. На первый взгляд, идея эта принадлежит к числу пессимистических, но, вдумываясь в нее, находишь нечто утешительное. Она примиряет нас с судьбой, доказывая, что наше горемычное существование как нельзя больше подходит к характеру нашей натуры и мы напрасно грезим о лучшей участи, которой все равно не в состоянии воспользоваться. Она заставляет нас безропотно переносить труды, заботы, старость и смерть; она советует нам ценить дороже радости, достающиеся нам так редко и с таким трудом; наконец, она возвышает нас в собственных глазах: достигая с таким трудом сравнительно незначительных успехов, мы гордимся, однако, ими и считаем себя выше тех, кому счастье, богатство и прочие земные блага валятся прямо с неба, а не завоевываются упорной борьбой.

Эта идея, столь глубокая и поэтическая, впоследствии несколько затуманивается тем обстоятельством, что герой легенды возвращается в конце концов в подземный рай. Сюжет сказания, по всей вероятности, навеян древним поверьем о стране бессмертья, который, как неясная греза, жил в наивной душе первобытных людей, наблюдавших день за днем, как исчезало солнце в далекой морской пучине. Воображение рисовало им таинственную страну, где пребывает целую ночь дневное светило и затем утром появляется с другого конца неба; они предполагали, что существует царство вечной юности, откуда солнце выплывает каждый день помолодевшим и где, быть может, существует то вечное счастье, которое человечество тщетно ищет несколько тысячелетий.

Эти мечты первобытных людей, переходя с места на место, от поколения к поколению, окрашивались изменчивыми мыслями разных эпох, рас, стран, в которые их заносила судьба. Древняя Гесперия — страна, куда опускается солнце, — превратилась в феерический уголок, населенный красавицами, где царствуют бесконечное счастье и вечная юность.

Воцарилось христианство, и церковь усмотрела в этом невинном сравнительно рае настоящий ад, вместилище греха и отказалась простить дерзкого, рискнувшего проникнуть туда. Но народ иначе взглянул на этот случай и решил, что Бог простил грешника, так как он чистосердечно раскаялся.

В наш век поэт-философ в этой грезе не видит ничего, кроме суетности, для драматурга же борьба между раем и адом превращается в борьбу между двумя формами любви — чувственной и идеальной... Но под разными масками лицо остается все то же, все тот же сфинкс глядит на нас своим загадочным взором.

В нас не перестает жить желание сочетать между собою эфемерные, непрочные радости жизни с продолжительным спокойным счастьем, наслаждения с нравственным благородством, чистую, невинную, преданную любовь с могучими, неудержимыми порывами чувственности. Тая в душе такие неосуществимые желания, мы жадно слушаем и будем еще долго слушать сказки, хотя бы они заставляли нас страдать еще больше, что некоторые смертные проникали в такую чудную счастливую страну и, возвращаясь на короткое время к людям, приподнимали уголок завесы, закрывающей от нас великие тайны.