Легенды о мастере Тычке

***

Как ни печально, но мне не суждено, как моему великому земляку-туляку, говорить коротко и красно! Пусть уж не осудят люди, если мой рассказ сложится длинно и пестро.

Я родился в словоохотливой семье. У нас в доме было принято так: если кто-нибудь к нам заглядывал хоть на минуту, за щепоткой соли, его не отпускали до тех пор, пока тот не узнавал не только все подробности жизни нашей семьи, но и у какого соседа какой зуб держался хорошо, а какой и нет.

Мой отец работал мастером по портняжному делу. И славен он был тем, что умел не просто шить, как все обыкновенные швачи, а из сукна толщиною стены Тульского кремля отливать одежду каждому человеку по фигуре. И этим он своих клиентов доводил до такого сумлительного состояния, что, когда те приходили на примерку, сразу не могли понять, не то они родились голыми, не то в одежде моего отца. Так на них все было хорошо пригнано и подогнано.

Летом батюшка, как всегда, живал в городе, а зимой с матерью ездил по весям. Я полагаю: на равнинах и холмах Центральной Руси не осталось таких стежек и дорожек, на которые бы не ступали веселые ноги моих родителей. Но по каким краям и землям матушка и и хаживала, а ради моего счастья изволила меня родить в столице русских мастеров, в городе Туле, которая, как гласят старинные предания, построена на отблеске самой счастливой звезды. А чтобы я был еще счастливее, она перед всеми моими тетками, живущими на Курковой, Штыковой, Ствольной, Дульной да еще на других подобных улицах, дала клятву отдать меня на учение самому лучшему мастеру, который бы мог научить не только ремеслу, но чтобы свои мысли я мог излагать так мудро, коротко и ясно, что к ним, как к боевому ружью, нельзя было бы ничего прибавить и ничего от них отнять.

Однако матушке свою мечту исполнить не пришлось. В какую-то зиму в одной деревушке, стоящей на берегу Красивой Мечи, от неведомой летучей болезни она вместе с батюшкой занедужила. Когда меня к ним привезли на свидание, я на погосте увидел только их кресты.

Не успев при родителях надеть картуз взрослого парня, я остался на попечении моего деда Егора Макарыча и бабки Аграфены Петровны, самой бойкой и голосистой женщины нашего города. А с какой страстью я ждал того дня, когда какой-нибудь торговец бойцовскими рукавицами мне бы при родителях сказал:

— Эй, паренек-пузырек, лакированный козырек из нашенской улицы, покупай рукавицы для кулачных боев на реке Тулице. Вижу, у тебя ладонь стала, как лопата. Бери, я сам в них бился когда-то.

Но что я мог сделать... Говорят, птичьего молока хоть в сказке найдешь, а другого отца-матери и в сказке не найдешь.

Как только я немного подрос, мои тетки собрались все вместе и начали гадать, к какому мастеру моя матушка хотела меня определить. Но сколько они ни спорили, к единой мысли так и не пришли. Каждой тетушке казалось, что ее муж был самый лучший мастер.

Пока они судили-рядили, дед меня стал приучать к своему ремеслу, не такому уж важному, как, допустим, у слесарей, токарей и граверов, но зато веселому и забавному. Он делал кружевные наличники для окон и украшал сказочными теремками печные трубы над крышами домов. Казалось бы, что это за ремесло для такого города как Тула, где люди совершали чудеса, но моему деду не гнушались подавать руки даже самые известные мастера, которые славились по всей России. А некоторые с ним здоровались даже в охапочку.

Туляки всегда отрадно относились к певчим птицам, к голубям и очень любили украшать свои дома. Мимо некоторых иной раз проходишь и не знаешь, не то мимо всамделишных идешь, не то мимо сказочных. Все стены завешены деревянными кружевами.

Итак, мой дедушка часть своей жизни проводил на земле, а часть — на крышах домов. Когда бабушка была очень не в духе, деду приходилось проводить на крышах больше времени, чем на земле. Но это бывало только в иной раз и в какие-то часы. А так моя бабушка и в деде и во мне не чаяла души.

В каждый воскресный день она нам пекла жамки. И столько напекала, что их хватало нам всем до следующего такого праздника. Но к субботе они становились до того твердыми, что ими. как булыжными камнями, свободно можно было бы покрывать мостовые. Это нас с дедом не слишком беспокоило, ибо в Туле делались такие самовары, в которых можно было распаривать не только бабкины жамки, но и пушечные ядра.

Если в счет не брать те маленькие неприятности, которые иной раз могут случаться в каждой семье, то можно сказать, что в нашем доме царил мир и лад. В чужие дела мы никогда не вмешивались. Да и соседи нас не тревожили. По одну сторону от нашего дома жила очень добрая женщина — мастерица, которой, как говорила моя бабушка, надо было бы жить не на земле с нами грешными, а прямо хозяйкой в раю.

По другую сторону нашего двора жил мастер Тычка.

Я о нем много сказать не могу. Мне со всей строгостью было приказано этого мастера не знать. Потому как о Тычке по городу ходили страшные слухи, будто бы он без ружья, одним словом, мог убить человека. Мой дядька Кузька Подливаев говорил: "В душе этого человека поселился бес для того, чтобы совращать людей". А моя бабка добавляла: "У него черт в подкладке, а сатана в заплатке". Поэтому я мимо его дома ходил с опаской.

У Тычки был облик самого обыкновенного человека. Бородка у него, как у Емельки Пугачева — лопаточкой. Волосы подстрижены скобочкой, ремешком опоясаны. Глаза карие, озорные, и в них всегда светились веселые звездочки. Ничем он не отличался от других мастеров, а если и отличался, может быть, только тем, что, кроме своих ног на ложевой стороне, имел еще четыре табуреточные ножки, которые его с утра до поздней ночи держали у верстака. Да еще на плечах-коромыслах он носил для солидности, как рудничные бадьи, два кулака. Мастер Тычка жил широко и раздольно. А говорят, кто широко живет, тот не запирает ворот. В доме Тычки всегда толчился народ. И двери его избы были действительно широки, он их вырубал по своим плечам. Грешно признаться, они и меня иной раз затягивали в его избу послушать сказки и посмотреть, как Тычка колдует над железом, превращая его то в диковинных птиц, то в невиданных зверей. Но мой дядя так ненавидел Тычку, что, подобно зазнавшемуся замоскворецкому купцу, свой дом поставил задом к его фасаду.

Хотя я тогда был человеком не совсем разумного возраста, и, как моя бабушка говаривала, мне полагалось еще питаться чужим умом, но я уже видел, что мой дядюшка и мастер Тычка жили как два соседа из басурманской сказки, услышанной как-то в доме Тычки. Один из них делал горшки, а другой занимался стиркой белья. Горшечник был ленив и жил хуже, чем постирала. И вот из зависти он однажды решил погубить своего соседа. Пришел к царю и сказал:

— О, государь, мне становится все стыднее и стыднее, что тебе приходится ездить на сером слоне цвета крыс и мышей. А мог бы ездить на белом. В нашем городе живет искусный постирала. Это мой сосед. Прикажи ему — и он отмоет слона добела.

Царь был человеком не из умного десятка, вызвал постиралу и приказал слона отмыть добела. На это постирала ответил:

— Рад бы отмыть вашего слона добела, но прежде чей белье становится чистым и белым, его кипятят с мылом. У меня нет такого горшка, в котором бы поместился слон. В нашем городе есть искусный горшечник, это мой сосед, прикажи ему — и он сделает такой горшок.

Царь вызвал горшечника и приказал вылепить для слона горшок. Тот сколько ни искал слов для отказа, ничего придумать не мог. Пришлось лепить. Когда горшок был готов, постирала намылил слона и под горшком развел огонь. Как только вода нагрелась для слона не в меру, он затопал, и горшок развалился. Горшечник сделал новый, но уже с толстыми стенками, однако в нем вода не нагревалась. После этого он сколько ни делал горшков, они оказывались то с толстыми стенками, то с тонкими — разваливались. Горшечник потерял заказчиков и умер с голоду.

Вспомнив эту сказку, я подумал: "Не оттого ли мой дядюшка боится мастера Тычки, что тот тоже может его заставить сделать подобный "горшок для слона". Оно почти так и получилось.

К дядюшке я хаживал редко. У него была такая повадка: "Подле пчелки — в медок, а подле жука — в навоз". А мой дед говорил: "Когда Кузьке Подливаеву надо подойти к нужному человеку, он может пройти по воробьиным яйцам и ни одно не раздавить". Но когда я узнал, что у дядьки Кузьмы находится письмо от моей матери, я к нему зачастил. Оказывается, матушка даже перед смертью не переставала думать обо мне. Она просила дядю, чтобы он привел меня на ружейный завод и определил к мастеру. А к какому, дядя о том сказывать не хотел. Как я ни молил его отвезти меня на завод, он всегда отвечал:

— Погоди, Серега, твое время еще не пришло.

А годы шли. Когда наш ружейный завод обрел большую славу, я совсем потерял надежду: столько повалило туда случайного люда! Начальство сначала даже растерялось и не знало, что предпринять. А потом кто-то повелел поперек ворот выставить стражу плечом к плечу с ружьями наперевес. Однако некоторые ловкачи даже через ружейные стволы умудрялись пролезть на завод, и каждый старался попасть ни куда-нибудь, а прямо в искусный цех. Хорошие мастера смешались с плохими, а плохие — с хорошими. Дядя сначала радовался этой сумятице. Но когда он почувствовал, что среди случайных людей стал казаться чуть ли не великим мастером, его вдруг обуял страх и он слег в постель. Ведь только со стороны кажется, что великим быть хорошо. Попробуй-ка влезть в его шкуру, сейчас же с тебя будет другой спрос. А дядя другого спроса боялся, хотя и не прочь был называться великим. Достигнуть вершины ему никак не удавалось. В самый нужный момент, когда он мог вспрыгнуть не только до самой высокой должности, а даже до самого неба, бог всегда становился к нему спиной.

Заводское начальство огласило просьбу ко всем старым работным людям: "Кто найдет способ избавиться от серого потока случайных людей, наводнивших завод, тот будет награжден золотой медалью "Чести столицы русских мастеров".

Дядю будто ветром сдуло с постели. Изобретать подобные выдумки он считал себя мастаком. Не таких умельцев-мастеров ему приходилось останавливать перед воротами завода.

Золотую медаль мой дядюшка уже считал своей: он решил не только охранять ворота, но и вместо каждой доски на заборе поставить по стражу. Когда же пришел со своим предложением в заводскую контору, то оказалось, что он опоздал. Только что было принято какое-то предложение мастера Тычки, и за это ему вручили ту самую медаль, на которую нацелился дядя. А дяде сказали, что его предложение может слишком дорого обойтись заводу, потому как потребуется больше досок, чем есть на заборе, ибо возле каждого стража нужно будет ставить нужник.

Дядю обуяла такая обида, что он снова слег в постель.

Как-то прихожу я к нему, чтобы еще раз спросить, к какому же мастеру хотела определить меня моя матушка. А дядя мечется, как в белой горячке, по горнице и твердит:

— Моя, моя должна быть эта медаль. У него и фигуры-то совсем нет...

А потом как уставится на меня да как крикнет:

— Ты слышишь?

Я так испугался, что от страха закрыл глаза. А когда открыл их снова, смотрю, я стою дома перед бабушкой в одном валенке. Другой — не помню, в каком сугробе оставил. Стою перед ней и даже слова сказать не могу.

— Да что же с тобой случилось, опеночек ты мой крохотный? — говорит мне бабушка, хотя в это время я уже начал бегать на вечерки, к девкам. — Ты заплачь, может, тебе легче будет.

И правда, когда я заплакал, мне действительно легче стало. Вроде бы в горле какой-то ком расплавился, после чего у меня из души слова сами, без всякого принуждения вышли наружу. Бабушка чуть не рухнула на пол, когда услышала, что дядю Кузьму хватила кондрашка! И тогда следом за мной, только еще громче, с самыми горькими причитаниями, заплакала бабушка. А как же она могла не заплакать: как бы дурно ни живал и ни хаживал по земле дядя Кузя, а он нам роднёй приходится. Бабушка связала в узелок весь запас домашнего лекарства, которым лечила нас с дедушкой: пузырек дегтя, если нужно будет дяде помазать горло, клочок сена, если ему придется распаренным сеном подогреть живот, для облегчения души. Обычно люди крестятся только в один, красный, угол, а бабушка ради дяди Кузьмы перекрестилась во все четыре угла и вышла из избы. Вышла — и будто пропала.

Из лакированных дверок наших настенных часов деревянная кукушка выглянула один раз для кукования, потом второй, третий, четвертый... А бабушки все не было. Мы с дедом забеспокоились. Не случилось ли и с ней какая-нибудь притча? Когда кукушка выглянула в пятый раз, тут и явилась наша долгожданная Аграфена Петровна. Только она успела перекинуть ногу через порог, как сразу накинулась на деда:

— Ах ты, пустоголовый, пустоголовый, всю жизнь лазаешь по крышам и украшаешь чужие окна, а тебе ни чести, ни славы, ни доброго слова. Да и сам, наверное, не видишь толку в своей работе. Вон другие умеют жить: сидя на табурете, выходят в почетные люди да еще получают золотые медали.

Дед у меня был таким смирным, что его, кажется, никакими бранными словами нельзя было возмутить. А тут как вспыхнет:

— Ты что, бабка, рехнулась, что ли? Или голова у тебя не с того конца зарублена? На глазах носишь окошки, а не видишь ни крошки. Как это я в своей работе не вижу толку? Я, может быть, отвечаю за красоту целого города. А что касается медали, я так скажу: "Всяк умен, кто сперва, а кто опосля". И смотри у мине в следующий раз... только заговори об этом! - И дед так красиво погрозил пальцем, что даже бабке понравилось.

Наверное, мы и дальше жили бы по-прежнему,не спеша и мирно: по вечерам попивали чаек у самовара, ни о чем тревожном более не думая, если бы тут не явился дядя Кузьма с распаренным сеном на животе и не хуже бабки прямо с порога зашумел:

— Вы только поглядите, что у нас стало твориться на заводе! Был там всегда порядок, а теперь, как ног у змеи, так и порядка там не найдешь. Кто начальству слюбится, тот и высится. А нас привязали как сказочную грешницу-блоху для мучения за ухо и почесаться даже не дают. Поэтому и получается, их посаженный талан как на дрожжах растет, а наш не лезет и не ползет. Когда время приходит до дележки: попу — куницу, дьяку — лисицу, пономарю — серого зайку, а просвирне-хлопотушке, вернее, уж нам, горюнам, — заячьи уши. Вот так и на прошлой неделе получилось: всех от торжества вдаль, а вашему соседу вручили медаль. А У Тычки даже фигуры не имеется. У него только голова да лапти. Ему медаль-то некуда вешать, — дядя расправил плечи, дал нам наглядеться на свою грудь и далее сказал: — Если к примеру взять других... Вот, допустим, Егора Макарыча, так у него не грудь, а прямо-таки — целые ворота, но на ней даже шляпки гвоздя нет, не то что медали. Разве это справедливо? Я спрашиваю, разве он хуже мастера Тычки?

Мы все молчали. У моего деда действительно была такая грудь, что ею можно было прикрыть проем заводских ворот, но, кроме двух родимых пупырышек, никакого украшения не было: хотя бы еще торчал деревянный сучок, что ли, не говоря уж о медали.

Мне стало жалко деда. А бабка молчала, молчала да как завопит. От ее крика даже на соборе Тульского кремля задрожали кресты. Ей не жалко было, что Тычка получил медаль, а обидно, что ее ему некуда вешать.

Что еще говорил дядя, я не мог услыхать: когда бабушке приходило настроение ругаться, она в минуту могла выпустить столько слов, что у нее горло накалялось почти докрасна, как пулеметный ствол. Только когда бабушка выдохлась, я от дяди услышал:

— Пойдем, Серега.

— Куды? — спросил я.

— На завод.

— А время ли?

— Теперь уж как раз время.

— А может, и правда, ему еще не пришло время идти на завод? — спросила бабушка. — Ему всего лишь пошел восемнадцатый годик. Ты лучше возьми старика.

— А мне что там делать? — сказал дед.

— Найдут, что делать. Хватит по крышам лазать. Там медали не раздают. И не вздумай мне больше перечить.

Дед раскрыл рот, все-таки хотел ей что-то возразить, но побоялся, что на соборе снова задрожат кресты. Накинул на плечи пиджак и направился к двери, лишь бы не слушать бабку. Дядя Кузьма толкнул меня вслед за ним. но тут бабушка сказала:

- Нет, я его из дома налегке не отпущу. Вы можете без еды и три дня прожить, а он у меня еще малой.

И как начала меня кашей кормить! Пока я не опростал полведерный чугун, она не позволила мне встать из-за стола. Хотела еще один чугун поставить передо мной, но тут уж не сдержался дед.

— Ты чего перегружаешь парня? — сказал он. — Что он тебе, багажный вагон с николаевской дороги? Или думаешь, под коленками носит лисоры?

От дедушкиных слов бабушка оторопела. Она была готова половину каши из меня снова высыпать, но я не кувшин с широким горлом и не горшок. Так дяде Кузьме и пришлось меня, отяжелевшего, вести на завод.

Когда мы перешли малый чугунный кружевной мост, перекинутый через отводной канал, вырытый между кремлем и ружейным заводом от полых вод, я увидел такое, что сразу, пожалуй, и рассказать не смогу.

Во все времена работные люди проходили на завод только через ворота. Но на этот раз ворота были закрыты. А рядом с ними стоял домик, самый обыкновенный домик, и на нем было написано: "Проходная". И его, оказывается, построил мастер Тычка, чтобы на завод не могли проходить те, кому там нечего делать.

В нынешнее время все проходные на заводах строят со многими дверями, расположенными в ряду, как звуковые щели на гармонных планках. А та, первая, имела только одни двери. Пока мы глядели на этот чудо-дом, выяснилось, что мои дядя, оказывается, выйти-то вышел через этот дом, а войти обратно боится и для пробы первыми он хочет толкнуть нас с дедом. Может быть, я так бы и пошел на "авось", а он возьми да еще скажи:

— Глупа же была твоя матушка, нашла кому отдавать тебя на учение — мастеру Тычке. А он, видишь, какие козни строит людям!

Лучше бы дядюшка не говорил мне этих слов. Меня обуял такой страх и внутри я почувствовал такую пустоту, что не знаю, куда у меня подевалась каша. Будто растаяла, как ком снега. Я даже потерял равновесие, и сердце тревожно забилось о ребра, словно язык колокола на сторожевой башне, а потом оно, бедное, не выдержало, сорвалось с какого-то там крючка, и я почувствовал, как шмякнулось о самое донышко моего тела. Я чуть не потерял сознание, а когда очнулся, увидел, что дядя толкает меня к двери той проходной избушки и приговаривает:

— Иди, Сережа, иди, милый. У тебя семьи нет, дети по твоей головушке плакать не будут, тебе пока что нечего терять.

Боясь ослушаться старшего, я помянул на всякий случай всех близких и знакомых, набрал в себя побольше воздуха и сделал первый шаг. А всякий страх, как известно, на тараканьих ножках ходит. Иду и сам не могу понять, какая у меня нога должна вести, а какая за нею — плести и на какую надо опереться. Итак, все время испытывая страх, я сам не заметил, как прошел проходную и дошел чуть ли не до середины двора. И тут услышал голос дяди Кузьмы:

— Серега, что же это ты, голубчик, сам, значит, прошел, а родню можно и позабыть?

— Что вы, дядюшка, — сказал я, — разве я могу забыть когда-нибудь своих родных? Вы, — говорю, — дядюшка, не бойтесь, идите смелее и все ладно будет.

— Ты нас не учи, и без твоих советов обойдемся. — закричал на меня дядя.

Как они шли через проходную мастера Тычки, это уж вечером я узнал от деда.

Дядя опять не пошел первым, а выставил впереди себя деда. Дед был не из робкого десятка. Заходит он в дверь, смотрит, а там внутри еще две двери. На одной было написано: "Для входа молодым". На второй: "И не совсем... " Дед подумал, подумал и сказал себе: "Я человек не совсем уж молодой, зачем идти к молодым. Пойду-ка к "не совсем... " Заходит и видит еще две двери. На одной написано: "Для грамотных". А на другой: "И не совсем... ". "Я не слишком грамотный, — опять подумал дед, — зачем мне идти к ним, открою-ка дверь, где написано: "Не совсем... " Открывает ту дверь, за ней оказалось еще две двери. На одной написано: "Для желающих принять муки мастерства". На второй: "Для тех, кто не нуждается в знании, но зато хочет получать деньги и звания". Дед хотел открыть дверь, за которой люди должны принимать муки мастерства. Но дядя настоял, чтобы открыть ту, где обещают давать деньги и звания. Когда открыли эту дверь, то они снова оказались на улице.

Деда-то сразу пригласили мастерить терем на крышу соседнего дома, дядя же долго околачивался без дела, пока не пристроился на другой завод. А меня кто первым встретил во дворе — это был мастер Тычка. Он подошел ко мне и сказал:

— Здравствуй, сосед, поздравляю тебя с приходом на завод.

И повел в свой цех. Когда я увидел перед собой верстаки и людей, стоящих перед ними, пал на колени, как всегда падает перед иконами моя бабушка, и вымолвил:

- Неужели все это я вижу не во сне? А ежели наяву, — обратился я к Тычке, — помогите мне стать мастером с таким же веселым нравом, как вы.

- Этого я сделать не могу, — сказал мне Тычка, — веселый нрав даже на базаре не продают. А вот передавать теплоту своих рук даже самым холодным вещам научу.

И чему он сразу меня стал учить — это тому же, чему учил меня дед.

И теперь, когда меня самого стали называть мастером, иной раз смотрю на людей сквозь кружева своих изделий и думаю: "Может быть, не ахти как красивы и совершенны мои украшения на домах здесь, на грешной земле. Наверно, далеко им до прославленных украшений хоромов небесного рая. Люди, конечно, достойны лучшего. Но как бы церковники ни хвалили в своих книгах те хоромы, никто не торопится туда. Может, здесь чувствуют теплоту моих рук?"