Легенды о мастере Тычке

***

Чтобы полюбить царевну-лягушку, надо быть Иваном: не всякий может поверить, что она вдруг станет девицей-красавицей.

В нашем преславном городе, на самой крайней улице, на берегу медовой речки Тулицы когда-то жила девчушечка Лушечка, такой уж она была хлопотушечкой: глазами гусей пасла, голосом песни пела, а руками пряжу пряла. Сама же маленька — чуть повыше валенка. Хоть Лушечка на вид и неказиста и ростом невеличка, но зато ровна, пряма, как елочка, как веретенце. Все бы у Лушечки ладно в жизни было, если не одно горе — парни ее стороной обходили. Как ни разводи руками, а каждой семье охота иметь либо доброго коня, либо здоровую невестку. Кому нужна такая игрушечка, как Лушечка, хотя она и была Хлопотушечкой. И все, кому не лень, ее спрашивали:

— Да когда уж ты вырастешь? — И обязательно напоминали: — По годам тебя уж. поди, пора замуж выдавать.

— А куда мне торопиться? — отшучивалась Лушечка. — Торопливая речка до моря не добежит.

Так-то оно так, да только такие слова-напоминания Лушечка проглатывала с горечью, будто с полынной водой.

— Что поделаешь? — глядючи на нее с сожалением, говорили люди. — Хвощ тоже тощ, однако живет тоненько да помаленьку. Видно, и Лушечке такая судьба уготовлена.

А Лушечке так хотелось хоть немножечко побыть красивой и счастливой, лишь бы узнать, что это такое. Да счастье не конь: хомута на него не наденешь. Но каких только чудес не бывает на свете. Вдруг совсем нежданно ее узрел — не царь-царевич, не король-королевич, как это бывает в сказках, и не какой-нибудь другой богатый да для работы не удатый, а сосед Ивашка, родившийся прямо в золотой рубашке, живущий двор обо двор, двадцать лет и семь ден ходивший мимо Лушечки и ее расписной избушечки, а приглядеться раньше к Лушечке у него как-то не хватало досуга.

Это был чудесный кузнец-молодец. С него хоть вместо Георгия Победоносца икону пиши: очи сокольи, брови собольи, русы волосы — сто рублей, буйна голова — тысяча, а всему молодцу и цены нет. Ходил как Ермак, заломя колпак, грудь наперед выставляя. А грудь у него — не грудь, а что твоя наковальня и вся она завешана медалями — за удаль да за талан. Стоило только Ивашке пройтись с серебряным звоном по родной слободе, как все девушки высыпали на улицу поглазеть на его медали. На то у селезня и зеркальца на крыльях, чтоб утки гляделись.

Может быть, Ивашка никогда бы и не приметил свою соседушку Лушечку, так и хаживал мимо, не ведая к ней никаких чувств, если бы не произошел такой случай. Однажды Ивашка очень занедужил. От какой болезни, я уж об этом поведать не могу. Но болезнь его будто цепью привязала к дому. И вот как-то раз, от скуки выйдя на берег речки Тулицы, протекавшей по другой стороне его улицы, чтобы поглазеть, как хитрые звезды, завидев зарю, с перемигалочкой будут прятаться в темном омуте, пока новая ночь, подобно птице, не махнет крылом и не покроет весь свет одним пером. И полюбоваться, как по заре зарянской прикатит солнце сиянское и во все окошки пустит по белой кошке. Вдруг будто с небес прозвучала девичья песня, обращенная к Ивашке, желая ему великого здоровья и счастья. И эта песня для него оказалась до того чудодейственной, что он вскоре встал и уже мог работать. А у Ивашки душа была высокая, мечтательная. Как только он поднялся на ноги, сейчас же стал искать ту девушку. Каждую ночь ждал ее песню. Но песня не повторялась. А он продолжал ждать. Ивашка представил, какая эта девушка должна быть. По своему воображению он уже на бронзовом листе отчеканил ее фигуру. Она у него получилась высокая, статная, с грудью лебединой с поступью павлиньей.

Когда он с работы приходил домой и матушка начинала говаривать, что она уже стала немощна н стара и пора уже Иванушке невесту подбирать, дабы хозяйство в ладу держать, Ивашка отвечал:

— А она у меня уже есть.

— Где же?

— А вот. — показывал ей изображение чудо-девицы на бронзовом листе, — хороша?

— На вид-то вроде пригожа, да только где же она?

— Найду. Есть на примете такая.

— Ну гляди. Ежели приметил, кто же будет против.

И вот однажды, ранним утром, как только звезды-каточки покатились по ясному мосточку и над засечными тульскими лесами поднялось солнышко, вдруг будто действительно как с небес прозвучал тот самый девичий голос, который так долго ждал Ивашка. Прислушался, пригляделся он, смотрит: на зеленом бугорочке какая-то девчушечка сидит и песней она со своей веретеночкой о девической жизни задушевный разговор ведет. Подошел к ней Иванушка поближе, а это, оказывается, его соседушка Лушечка. И так красиво и ладно сидит, что заглядеться на нее можно. А Иван-то был не просто кузнец, а куэнец-художник. Сам не заметил, как возле нее остановился и пройти мимо Лушечки не может. А она знай себе свою веретеночку крутит да девической песней Ивану голову мутит. Старая мудрость гласит: "Стоя вместе у колодца и ведро с ведром со звоном столкнется, а люди уж одним словом, да обязательно перемолвятся. А ежели между парнем и девкой разговор завяжется, тут им обоим от Рязани до Казани через Астрахань и дорожка прямой покажется".

С Иваном и Лушечкой почти так оно и получилось. Когда она с ним заговорила, его разум совсем замутила. После этого Ивашку, словно магнитом, стало тянуть к ней. Вроде бы Лушечке Ивашку и замануть было печем. За ним гонялись девушки куда красивее и статнее ее. Да и разговоры она с Ивашкой не о девических делах вела, а все больше о ремеслах и красоте человеческих рук. А вот бестия, она его своими разговорами, будто цепочкой, привязала к себе. Теперь куда она, туда и он. Может, ему-то за Лушечкой ходить было и утехой, да только для людей они стали потехой.

Сначала Ивашка старался и виду не показать о своем влечении к Лушечке. Но любви, огня и кашля не скроешь от людей. От родителей тем более. Пусть ты будешь рожден от слепых, но когда нужно, родительское око видит далеко. Да и встречались-то они не на краю света, а за дорогой на бережку Тулицы. Тут не только через окно, через игольное ушко их даже можно увидеть.

Однажды мать подсела к Ивашке и с горечью сказала:

— Ванюшечка-душечка, паровой ты мой огурчик, не Лушечку ли ты надумал вести к нам вместо той красавицы, о которой раньше говаривал мне? Ты ведь знаешь ее давно, а пригляделся ли к ней как следует?

— А что приглядываться, она же не рубашка, разрисованная разными цветами.

— Как-никак, а вид тоже много значит.

— Балалайку же ценят в первую очередь не за вид, а как она звучит. А что, она уж так совсем не пригожа?

— Да ведь сестры твои давно выросли, кто же ею будет играться?

— Вырастет.

— Когда расти? Ей самой-то поди уж пора своих детей растить. Да и лицом не сказать уж очень гожа.

— Время придет и будет пригожа.

А Ивашкин батюшка лежал, лежал на печи, видит, что сын разговором забивает его старуху, решил заступиться за нее:

— Чай она, эта самая Лушка, человек, а не дерево какое, — сказал он. — Это из дерева можно, что угодно сделать: хоть лопату, хоть тебе икону, хоть из него балясы точи.

— Она и не картина, — добавила матушка. — Некрасиву картину можно замазать и другую нарисовать, а из нее чё?

— Да ничё.

Хотя Ивашкины родители с Лушечкой жили двор обо двор и калитку имели для душевных встреч в ее двор, но теперь от всякой напасти старик решил ее забить. И забить не обыкновенными железными гвоздями, а латунными шпигерями, чтобы они до Ивашкиной старости не могли заржаветь. Но забить-то он забил, но только позабыл, что Ивашка давно уж вырос из ребяческих штанов. Не говоря уж о большой радости, даже по малой радости он мог сигануть через заводскую трубу. А через эту запретную калитку он шастал по три раза за вечер.

Как бы ни закрывались и ни огораживались Ивашкины родители от Лушечки, а ей было не до женихов всяких и не до их сына: ее голову занимали совсем другие думы.

Мать у Лушечки была златошвеей и славилась необыкновенным мастерством — шить парадную одежду и платья для великих праздников и прочих знаменательных дней, которые иногда бывают только раз в жизни. Из далеких городов ей присылали заказы. И немудрено. Ведь птица славится перьем, а человек уменьем. Но она была в таких годах, когда уж время ее начало коробить, как бересту на огне. И бедная мастерица, сама не замечая как, стала портить свою работу. А потом ее золотая игла навечно спать легла.

Эта беда по Лушечкиному дому, словно головней, прокатилась. Бедная девчушечка около трех недель из угла в угол ходила, будто пальцы растерявши. Сразу попала в такой тупик, что не знала, как из него выйти. В доме, как говорят, остались пыль да копоть и нечего лопать. Но нужда научит и кузнеца сапоги тачать. Да притом, кто стоит, тот не едет, а кто едет — не стоит. Однажды Лушечка села за материнский верстачок и молвила:

— Волка бояться, так и в лес не ходить. Была не была — пошла такова. Удастся — квас, а не удастся — кислы щи. На всяку беду страху не напасешься.

Вдела ниточку в ушко золотой иголочки, бывшей материнской кормилицы, и повела в своей жизни первую строчку.

Сначала у нее выходило, как обычно шутят швачи, аршин на кафтан, а два — на заплаты. Да и что с девчоночки взять, когда у нее не было ни шагу, ни рыси, ни ходу, ни спотыкачки. Что и говорить, на первах работа у нее получалась неказисто: ведь незнамая прямизна всегда выводит на кривизну. А потом дело пошло словно вприсядочку. Даже матушка от радости оживилась и, забыв про болезнь, стала Лушечке свои секреты выкладывать.

И так они увлеченно и споро за работою-сказочкою зажили, что люди им стали завидовать. Лушечка уж и свои секреты нажила. Заказы, как прежде, поступали на имя матушки, а выполняла их дочь. Это никому и в голову не приходило; а ведь Лушечка такая маленька — чуть повыше валенка, разве она может делать такие красивые и добротные вещи. Но усердие и ремесло — родичи.

Так, наверное, Лушечка со своей матушкой и продолжали бы жить весело и споро. Однако, говорят, что стоит только одну беду нажить, другая сама придет. Не успела как следует матушка нарадоваться на свою дочь, ан вон и свет померк в ее очах. Много лет ей кукушка накуковала, но обманула. И опять наша Лушечка попала из хомута да в шлейку. При спехе и угоде перед заказчиками мать ее даже не успела посвятить в мистера. Кто ей теперь может без нес доверить дорогие заказы? Иные из них бывали такими дорогими, что за них за половину жизни не расплатишься. Недаром и говорят: "Не накормлен копь — скотина, не пожалован молодец — сиротина". Вроде бы теперь у Лушечки и разума стало больше, да не к чему руки приложить. И остался ей от матери подарок только свечи огарок. И спина Лушечка до того дожила, хоть из щеп похлебку вари. Матери пет, заказы никто не приносит и не присылает. А тут еще худые люди стали над ней подсмехаться, что, мол, Лушечкина матушка своей дочери оставила для приданого только сосновый горшок, свиной рожок да липовы два горшка и те сгорели. А дочь еще хочет выйти замуж за кудрявого молодца с дюжиной карманов с серебром. А Лушечке было так больно это слышать, она от обиды прямо перед ними вилась ужом, топорщилась ежом и до изнеможения твердила им:

- Мне матушка оставила приданое дороже серебра и золота, только они вашим глазам не видимы.

— Где? — насмешливо спрашивали ее. — В деревне меж Кашина и Ростова, позади Козьмы Толстова?

— Об этом знает только моя грудь и подоплека, — отвечала им Лушечка.

Люди смеялись над ней так, что земли под собой не слышали. Бедная девчушечка начала бояться и на люди выходить. А в застенье и трава желкнет. И наша Лушечка и впрямь стала похожа на завядший стебелек. Но при встрече с насмешниками она все равно твердила:

— Есть у меня приданое, есть.

И некоторые стали подумывать: "А может, и правда есть?"

И тут кто-то пустил слух, будто бы действительно Лушечке мать оставила для приданого клад, только перед смертью она не успела сказать, куда его запрятала. И сразу у девчушечки появилось столько "добродетелей": одни хотели починить ее избушку, другие баню, третьи перекопать огород. Несмотря на Лушечкины отказы, все равно в стенах ее дома перестукали все обшивки, за которыми, может, запрятан клад, перебрали пол, потолок. Огород перекопали так, будто землю пересеяли через решето. Но клада все не было. Оставалось перебрать только баню. Думая: "Если Лушечкина мать была колдуньей и водила дружбу с нечистыми, то ей больше некуда прятать свое добро", раза четыре перекладывали баньку. И под нею чуть ли не сквозь землю прокопали дыру. Может быть, и прокопали бы сквозь, да побоялись, что с другой стороны земли может сюда хлынуть вода из Тихого океана, потом не оберешься греха. А Ивашка чем только ни старался помочь: и хлебом и деньгами. И в свой дом ее приглашал жить. И сам готов был к ней перейти. Она же ото всего отказывалась, говоря, что сама может прожить в достатке. А сама-то уж еле ходила. И не знал Ивашка, чем больше ей помочь.

Думал, думал и пошел за советом к своему учителю мастеру Тычке. Рассказал ему все, что он знал и что думал о Лушечке, и не забыл поведать учителю и о ее загадочном приданом, которого, судя по их жизни с матерью, совсем не могло и быть. Пусть даже люди бы его искали сто лет.

— А почему не должно? — спросил Тычка. — Каждый родитель должен оставить для своей дочери приданое, а для сына — подарок для будущей жизни. Есть и у этой девчушки приданое. Может, действительно, оно сейчас затеряно. А мы должны ей помочь вернуть. Собери-ка всех своих друзей, которые вместе с тобой учились у меня. И скажи матери своей, чтобы она собрала нам стол с праздничным убранством. И поставила на стол не дворянское кушанье — два грибка на тарелочке, а чтоб на нем была курочка ряжена, требуха парена, кобылка, гусятинки да стегно поросятинки. Чтоб посидеть потесней и поговорить потеплей. А ежели нет этого, то пусть на стол ставит мать нашу — гречневу кашу. А ежели нет и этого, пусть ставит редьку. В редьке пять еств: редечка триха, редечка ломтиха, редечка с маслом, редечка с квасом да редечка так, или просто один квасок, который бы шибал в носок. Ежели уж нет и того, тоже ничего. Медведь одну лапу сосет да всю зиму живет.

Пришел Ивашка домой, поставил на стол еду, самую едучую, вилки тульские самые скребучие и питье самое пахучее. Только он собрался идти за друзьями, они по запаху нашли его сами. Когда все расселись по местам, великий мастер молвил:

— Милые мои молодцы! На моих дрожжах ваше тесто взошло. Теперь вы сами учите людей доброте. Спасибо вам за удаль и лихость в работе и за честность в жизни. И платья у вас всегда были чисты и речи честны. И сейчас от чиста сердца чисто зрят ваши очи. Красная слава о вас ходит. Честным мужам честен и поклон. Я знаю, никто из вас не может идти сам по себе на радость, поэтому я и попросил Иванушку вас собрать здесь. В нескольких шагах от этого дома дочь одной мастерицы, оставшись теперь сироткой, попала в большую беду. Для того, чтобы ее выручить, вам надо своих невест нарядить в такие красивые платья, какие еще не нашивали ни царицы, ни королевы. И сами вы должны одеться не хуже королей, пусть даже вам придется жить впроголодь целый год. А я, в свою очередь, попрошу всех молодых мастеров нашего города, чтобы они помогли вам, да и сам в долгу не останусь перед вами.

— Ежели надо, мы сами на себе понесем, а дочь мастерицы выручим, — воскликнули ученики великого мастера.

— Ну что ж, — сказал мастер Тычка, — честь чести на слово верит.

— Правдивому мужу лукавство не под нужу, — ответили ему ученики.

Мало ли, много времени прошло, вдруг на лебединых конях к Лушечке прикатили три молодца с таким расчудесным товаром, какого и матушка ее не видывала. И они попросили свой заказ исполнить не Лушечкину матушку, как бывало раньше, а саму Лушечку да назвали девчушечку не только по имени, но и по отчеству. Лушечка так растерялась, от неожиданности даже присела и совсем оробела. Но только она в руки мерку взяла — и робость куда-то подевалась. Знамо дело: талан не туман, не мимо идет. А через три недели Лушечка увидела первый поклон за свое мастерство. И личиком она сразу стала бела и с очей весела. За этими парнями еще пришли трое парней. Л потом еще три раза по трое. И пошло у Лушечки дело на лад. В городе только и говорили о ее мастерстве. От добрых похвал Лушечка выросла и стала настолько красива, глаз от нее не отвести: очи звездасты, рассыпчаты, грудь лебедина, поступь павлинья. Когда идет, будто из милости башмачком травки-муравки дотрагивается. Ну точно такая, какой ее Ивашка по воображению отчеканил на бронзовом листе.

Ивашкины родители даже не узнали Лушечку. Мать глядела, глядела на нее и сказала сыну:

— Вот на этой красавице надо было сразу тебе и жениться.

Иванушка только улыбнулся в ответ. А мастер Тычка, любуясь Лушечкой, молвил:

— Много ли человеку надо, чтобы стать красивым — только чуточку доброты.

После этого, конечно, был пир на весь мир, а на том пиру — уйма народу. Всем хотелось знать, какое приданое Лушечке оставила мать. И Лушечка с гордостью всем показывала свои руки.