Легенды о мастере Тычке

***

Великое дело чувствовать себя человеком. А это чувство рождается только от доброты. Недаром каждая мать стремится, чтобы ее ребенок был добрым.

Говорят, когда-то в нашем городе было принято так, что каждая молодая женщина обязательно своего ребенка приносила к веселому и доброму учителю тульских мастеров Тычке и спрашивала, чего надобно сделать, чтобы ее наследник был таковым. И Тычка с мужицкой простотой и мудростью всегда отвечал им:

— Особенно-то. пожалуй, ничего. Только его надо приучить к честности. Если он увидит хорошее, пусть говорит хорошо. Если плохое — плохо. Честность вашего наследника обязательно приведет к доброте.

Когда я в детстве услышал эту наивную, но по-своему красивую выдумку, дня три не отставал от матери, пытая ее, носила ли она меня на показ к мастеру Тычке, пока мать не молвила:

— Конечно, носила. Как же я могла тебя и не показать великому учителю?

— И что же он сказал?

— То же самое, что и говаривал всем. Правда, он сказал вот еще что: когда вырастешь и придешь на завод, какой бы у тебя сильный и мудрый учитель ни оказался, надо стараться стать выше его.

Хотя из нашей семьи никто и никогда не видел мастера Тычку, но он в нашем доме всегда был почитаем. При радости, горе и обидах повторяли его золотые слова. Я не заучивал их, они запоминались сами. Мне казалось, будто мастер Тычка все время жил среди нас. Когда я пришел на завод, то с первого же дня стал поступать так, как советовал он — о хорошем говорить хорошо, о плохом — плохо. Однако сразу почувствовал, что это не очень-то всем нравится. Оказывается, здесь зачастую и о плохом нужно говорить хорошо. А как только начал работать лучше своего мастера, он на меня стал коситься, боясь, что у него могу отбить кусок хлеба. Мне стало настолько обидно, что я и сам не заметил, как при первых же огорчениях заговорил словами-лезвиями мастера Тычки, когда его доводили до белого каления. Может быть, по юношеской беспечности я вскоре и забыл эти слова, но мне их напомнило начальство.

Однажды меня вызвали в контору и спросили:

— Ты говорил попу на исповеди, что та рука, которая крест кладет, она и нож точит?

— Говорил, — сказал я.

— Говорил своему мастеру, что, если не будет пахотника, то и не станет бархатника?

— Говорил.

— А знаешь ли ты, что за такие слова посылают туда где даже Макар телят не пасет.

— Но эти же слова не мои. — сказал я, — а мастера Тычки, их каждый знает в нашем городе.

— Тем хуже, что повторяешь слова такого смутьяна как Тычка.

— А вы его видели? — спросил я.

— Ничего, придет время — увидим. Мы и его посадим в свой карман.

Тут я уж не выдержал и грохнул своими словами:

— Слишком он великий Иван, чтобы его посадить в ваш маленький карман.

Начальство тоже не выдержало моих последних слов и, больше не говоря ни слова, тут же вытурило меня из завода.

Когда об этом узнала мать — чуть ли не лишилась ума. Она мечтала меня воспитать таким человеком, чтобы я по-русски был щедрым, открытым, честным и высказывался в миру только полезно заряженными мыслями. Да и говорил бы не по азбуке Морзе, которая нынче стала в моде, а по-русски ярко, раздумно и броско, как издревле повелось у нас, россиян. Ради этого она под предлогом речений легендарного остроумца мастера Тычки, выдуманного кем-то, незаметно заставила меня выучить все пословицы и поговорки, собранные за целую жизнь Владимиром Далем на нашей благословенной Руси, пока сам я не научусь думать.

И теперь сколько она ни доказывала заводскому начальству, что я ничего не говорил лишнего, кроме того, что было написано в книге Даля, — а в этой книге говорится, что поговорка не судима, — ее слушать никто не хотел.

Правда, матушку кто-то спросил:

— Может, слова о большом Пиане и маленьком кармане тоже напечатаны в книге Даля?

— И эти слова напечатаны там. — сказала она.

А между тем, если раньше кузнецкие мужики проходили мимо меня, то теперь останавливались и подбадривающе похлопывали меня по плечам, а зарецкие мальчишки на наших воротах писали: "Мастер Тычка, крепись, мы все за тебя!".

Одна старуха принесла в узелке сухари и сказала:

— Если тебя сошлют далеко, вот тебе на дорогу. В дороге сухари еще никому не мешали.

И она не ошиблась. Буквально через день меня вызвали теперь уже не на завод, а в другое место, где вели более серьезные разговоры, и сказали:

— Ну что ж, наш новый и юный мастер Тычка, если тебя сочувствующие снабдили на дорогу сухарями, желаем тебе счастливого пути.

- То есть как? Какого пути? — сказал я. — Куда меня хотите отправить?

— Разве мы можем приказывать? — сказали мне. — Ты волен сам выбирать для себя место жительства в любом городе у сибирского тракта, но только как можно подальше отсюда.

И действительно, те сухари очень пригодились мне.

Как только я захотел остановиться в первом городе на этом самом тракте, мне сказали:

— Чтобы жить в нашем городе, вам придется ответить на три вопроса.

Вот вам первый: Вы жили рядом с Москвой и недалече от Питера. И обо всем наслышаны. Скажите, пожалуйста, если в России произойдет всеобщий бунт, или как теперь это называют революцией, что сделают с царем?

— Право, я никогда об этом не думал, — ответил я, — но свинью всегда опаливают с головой.

- Спасибо, больше вопросов не будет. Судя по первому ответу, вам надлежит ехать дальше.

- А куда? — спросил я.

— До края земли еще далеко.

И так в каждом городе: стоило мне ответить только на первый вопрос, меня, как испорченную деталь на заводском потоке, все отталкивали от себя как можно подальше. И наконец, дотолкали до такой грани, что я действительно оказался на краю земли, — в Порт-Артуре, откуда дальше было ехать некуда. Но и здесь кому-то не понравились мои слова, и последнее, что со мной сделали, взяли и сбросили в море, и я стал рядовым матросом на крейсере "Варяг".

Что со мной дальше будет, я пока не думал, но много дум передумал в пути и о заводской жизни и о тульских мастерах-казюках, которых когда-то привязали к своим огородам, как телят к яслям, и они до сих пор боятся от них оторваться. Работают, лишь бы работать. Только единицы из них стараются что-то сделать свое, от души и время от времени своим мастерством удивляют мир. А сколько горячих людей остывают от холодного внимания службистов, боявшихся, что другие могут занять их места. Да я и сам шел на завод с той мыслью, чтобы когда-то сотворить чудо. Но мне не дали не только сделать хоть маленькое, но доброе дело, но даже не дали сказать пару добрых слов. А как мои руки тянулись к сотворению чуда! Но, наверное, чтобы сотворить чудо, мало еще самому быть добрым, нужно еще чувствовать излучение доброты других людей. Тогда у человека появляется то великое чувство, с которым он может совершать самое невозможное, что иногда не под силу даже тысячам людей. В этом я убедился потом на крейсере "Варяг".

Когда я ступил на палубу этого крейсера, тогда им командовал капитан первого ранга Бэр. Жестокий человек. На матросов всегда глядел змеиным взглядом. Его помощник — старший офицер корабля — тоже был хорош. Он, словно ворон, всегда жаждал крови. Эти двое да еще кучка офицеров, которых называл "драконами", по любому поводу избивали матросов. Ведь змея не для сытости кусает, а ради лихости. И вот офицерам были потехи, а матросам худые смехи. Но некоторые офицеры с доброй душой относились к матросам. Один из них после революции даже командовал всеми военно-морскими силами молодой Советской республики. К таким офицерам Бэр относился прохладно.

Под злобные руки Бэра меня угораздило попасть в первую же неделю службы. Сейчас уж не помню, зачем, но по какой-то надобности мне пришлось пройти мимо него, а в это время он возле своих ног заметил спичку на палубе, оброненную, может быть, случайно им самим, потому что я тогда совсем не курил. Он обернулся ко мне и сказал:

— Матрос, подойди-ка сюда.

Не чувствуя за собой никакого греха, по всем правилам военного устава я подошел к нему. Бэр меня так жестоко избил, что я еле поднялся на ноги, но, поднявшись, спросил его:

— Вам никогда не приходилось слышать о великом тульском мудреце Тычке?

— О каком таком еще Тычке? — машинально спросил меня Бэр, хотя офицеры и брезговали отвечать матросам.

— О том самом, который никогда перед дураками не ломал шапки и всем говорил только правду. Так вот если бы он увидел, как ни за что сейчас избили невинного человека, он бы сказал: "Не тот болен, кто лежит, а тот кто над болью стоит".

Бэр от такой неожиданности даже побледнел и так сжал кулаки, что у него хрустнули суставы пальцев. Матросы, стоявшие вблизи нас, затаили дыхание, предчувствуя, что после хруста его пальцев сейчас захрустят мои кости. Возможно, оно так и случилось бы, но Бэр, заметив еле уловимые улыбки офицеров, резко повернулся и ушел прочь.

За смелый ответ мастер Тычка тут же был зачислен в экипаж крейсера "Варяг". Матросам так понравились его слова, что через пару недель они сами стали от имени мастера Тычки выдавать офицерам свои слова, вплоть до командира Бэра, которые раньше боялись произносить даже в одиночку.

Командира корабля Бэра и офицеров-"драконов" матросы ненавидели лютой ненавистью. Они им мстили втайне всем, чем только могли. Где нужна была быстрота действия, матросы притворялись неповоротливыми дурачками. На артиллерийских стрельбищах старались ошибаться и стреляли мимо цели, особенно когда за стрельбищами наблюдали высокопоставленные чины.

Бэр с ума сходил от злости и еще более свирепее расправлялся с матросами. А те, негодующе глядя на командира и офицеров-"драконов", шептали: "Погодите, придет время и мы насмеём вам насмешки, припасем потешки".

Как-то однажды я матросам поведал превеселую историю о том, как мастер Тычка подменил одному царю царскую шапку на мужицкую, и когда тот стал входить в свой дворец, его избила своя же стража, чтобы он не совался со своим суконным рылом в калашный ряд. Все очень смеялись, а один из матросов сказал:

— Вот бы что-нибудь подобное устроить нашему Бэру.

И на второй день произошел такой случай, который потом совсем изменил жизнь матросов и офицеров на крейсере "Варяг". А произошло вот что: при подъеме с воды на борт корабля вдруг сорвался катер. Не успели ахнуть, как он затонул. То ли это сделал тот самый матрос, то ли кто-то другой, доведенный "драконами" до отчаяния. Может быть, катер сорвался случайно. Но Бэр счел это злым умыслом и тут же о случившемся доложил командующему эскадрой. Тот очень возмутился и немедленно прибыл на "Варяг". Когда команду построили на палубе и разгневанный адмирал приказал виновным в потоплении катера выйти на шаг вперед, к удивлению офицеров, вся команда шагнула вперед. Адмирал настолько перепугался, что сейчас же поспешил покинуть корабль и срочно об этом доложил в Петроград. И оттуда пришел приказ: освободить Бэра от командования "Варягом", якобы по болезни, и этим же приказом он зачислялся с повышением должности в царскую свиту.

— Вот тебе и на! — говорили матросы. — Выходит, что он выслужился на нашей шкуре.

"Драконы", немного присмирев, стали ждать нового командира, надеясь, что пришлют такого же "хорошего" человека, как Бэр. Но командующий на этот раз не рискнул сюда послать "хорошего", опасаясь бунта. Он оказал честь командовать "Варягом" неугодному ему человеку, которого давно хотел сплавить подальше от себя за то, что его слишком подозрительно любили нижние чины. Этим человеком был сын нашей тульской земли капитан первого ранга Руднев, который по примеру мастера Тычки мог высказывать самые неприятнейшие слова даже командующему эскадрой. И вот теперь командующему выдался такой случай, чтобы Руднева бросить прямо в зубы бунтовщикам. А командующий был самолюбив, и у него был такой толк: что чуть сер, то обязательно волк.

И Руднева он послал не просто-напросто командовать "Варягом", а еще там найти зачинщиков бунта. "Из-за этих негодяев мы лишились такого милейшего человека, как Бэр", — с сожалением говорил командующий. И как бы жалея Руднева, он советовал ему беречь себя и действовать осторожно, ибо малейшая неосторожность может привести к взрыву и зажечь другие корабли. "Теперь "Варяг" что бочка с порохом в нашей эскадре", — сетовал командующий.

И сразу же после прихода на "Варяг" что сделал капитан Руднев — запретил рукоприкладство и офицерам дал совет относиться к матросам с уважением, ибо матросы являются такой же живой частью корабля, как и они. Многие офицеры слова нового командира приняли за шутку, но когда он за неподчинение его приказу списал с позором на берег своего помощника — старшего офицера корабля, — то этому немало удивились не только офицеры крейсера "Варяг", но и командование эскадрой. Битье матросов командование не считало большим грехом, но восстановить на прежнее место старшего офицера командование не могло: он формально не выполнил приказ своего командира.

Вроде бы капитан Руднев на корабле сделал не так уж много, а матросы сразу почувствовали себя людьми, и жизнь на корабле пошла по-другому. Матросы всюду стали поспевать, и пушки у них начали точно стрелять. Что ж, говорят, хорошая нива и сеятелю в диво. Но это еще не было чудом. Чудо произошло чуть позже, когда "варяжские бунтари", оказавшись в корейском порту Чемульпо осажденными враждебными японскими кораблями, на своем крейсере вышли в бой с целой эскадрой и о себе заставили заговорить весь мир. И так заговорить, что даже в Петрограде вынужден был их принять с почетом сам царь.

Однако варяжцев недолго баловали славой, боясь, как бы они не сделали второй шаг: их разбросали по разным кораблям и, конечно, всех держали под слежкой, потому как они уже свои мысли стали высказывать офицерам, не ссылаясь на мастера Тычку. Но второй шаг все-таки сделали. И сделали на броненосце "Потемкин", где тоже были матросы "Варяга". А третий и решительный — на крейсере "Аврора".

А как могло быть иначе? Человеку можно закрыть рот, но что сделаешь с его душой?.. А в душе каждого россиянина живет веселая удаль тульского мастера Тычки. Потому-то. наверное, после залпа "Авроры" Россия так далеко и шагнула вперед, чувствуя свою добрую силу.