Мемуары

Глава XVIII Мой второй брак. — Немного французской истории. — Жизнь в Риме. — Венеция. — Великолепные свадьбы. — Витрина

Мы обвенчались в Палатинской капелле в Палермо, прекрасно отреставрированном памятнике византийского искусства XII века. Невозможно было бы выбрать более красивое убранство, чем позолоченные мозаичные стены, рельефно подчеркнутые пламенем свечей на алтаре.

Накануне вечером мы прошли гражданскую церемонию бракосочетания, которая, как ни странно, стала последней в Италии, поскольку на следующий день, 11 февраля 1929 года, между папой и итальянским государством был подписан «конкордат». В результате эмоциональная сицилийская толпа, собравшаяся возле церкви на нашу свадьбу, пришла в неистовое возбуждение и не знала, кого приветствовать больше: папу, короля, Муссолини или молодоженов. Иными словами, в один и тот же день праздновали два брака!

Все наши родственники присутствовали в полном составе, греческая королевская семья, принц Кнуд[287], второй сын короля Дании, представлял датский королевский дом, французская королевская семья, большая часть итальянской королевской семьи. Шаферами жены были герцог д’Аоста и король Португалии Мануэл, а моими — король Георг II и принц Пьемонтский.

Мы отпраздновали свадьбу в «Орлеанском дворце», доме моего тестя в Палермо. Дворец представлял собой нагромождение старинных зданий, купленных в случайные моменты и кое-как собранных вместе, но эффект был на удивление гармоничен, с очарованием, которое могут иметь только такие старые места в Италии. Акры земли сплошь засажены апельсиновыми и лимонными деревьями, и весной, когда они стоят в цвету, воздух наполняется их резким, сладким ароматом.

Этот дом немало повидал с тех пор, как чуть более века назад его купил герцог Омальский[288]. Он видел свадьбу короля Луи-Филиппа и принцессы Обеих Сицилий Марии Амалии[289] в 1820 году, смерть грустного и разочарованного герцога Орлеанского более сотни лет спустя[290]. Он видел свадьбы, крестины и похороны трех поколений… Последний брак, отпразднованный там, был венчанием моего зятя, графа Парижского[291], с принцессой Изабеллой Орлеан-Браганской в 1932 году. Его свадьба, как и свадьба моей жены и ее сестры, должна была состояться за пределами Франции, так как мой тесть, герцог де Гиз, законный наследник французского престола, жил в изгнании в Анжуйском поместье, недалеко от Брюсселя.

Я женился на представительнице одной из самых романтичных династий Европы, которая последние сто лет вела более или менее кочевой образ жизни. С тех пор, как Карл X[292] отрекся от престола Франции в 1830 году и его сменил более приспособленный к новым обстоятельствам Луи-Филипп, чья личная популярность помогла ему пройти через первые трудные года правления, судьба этой династии была бурной.

В конце концов Луи-Филиппу пришлось не лучше, чем его «венценосному брату», потому что революция 1848 года навсегда изгнала его из любимой Франции. Его невестка, овдовевшая герцогиня Орлеанская, урожденная принцесса Мекленбургская[293], чей муж погиб, выпрыгнув из коляски, когда его кони понесли, была женщиной бесстрашного духа и уникального мужества. Не испугавшись гнева толпы на парижских улицах, она вместе со своими двумя маленькими сыновьями, графом Парижским[294] и герцогом Шартрским[295], отправилась в Палату депутатов, решив отстаивать права старшего сына на престол.

По пути младший ребенок затерялся в толпе, и после отчаянных поисков бедной матери пришлось идти дальше без него. Прибыв в Палату депутатов, она взяла за руку маленького графа Парижского и смело представила его этому враждебному собранию. Четырехлетний мальчик «царствовал» ровно два часа, после чего поднялся мятеж, закончившийся тем, что они спаслись бегством в Шато д’О, их родовое поместье в Нормандии. Через несколько дней герцогиня покинула берега Франции на небольшой парусной лодке, взяв с собой обоих своих сыновей (адъютант нашел герцога Шартрского и возвратил его обезумевшей матери).

Они прибыли в Англию, где уже жил Луи-Филипп. Королева Виктория приняла их с величайшей добротой и предоставила им дом недалеко от Вейбриджа.

Прошли годы. Луи-Филипп умер. Граф Парижский и его брат выросли в тихом английском загородном доме, но их сердца были полны тоски по Франции. Когда разразилась Гражданская война в Америке[296], они последовали примеру Лафайета в войне за независимость[297] и отплыли, чтобы присоединиться к армии Севера. Они прошли всю кампанию, граф Парижский служил адъютантом генерала Гранта. Ни один из братьев не имел особых привилегий, с ними обращались так же, как и со всеми остальными добровольцами.

Когда война закончилась, граф Парижский несколько лет оставался в Америке, потому что полюбил новую страну больше, чем когда-либо любил Англию. Но его младший брат вернулся в Европу, так как на горизонте маячила франко-германская война[298], и он жаждал сражаться за свой народ. Во времена Второй империи у него не было возможности вернуться во Францию под своим именем, поэтому он записался в армию как Робер Лефорт и прослужил всю войну.

Он видел бурный конец Империи, бегство Луи-Наполеона и Евгении[299], а затем вернулся в Англию.

Монархическая партия во Франции неуклонно побеждала на протяжении всей империи и последовавшей за ней республики. К графу де Шамбору[300], внуку Карла X и следующему в линии престолонаследия, относились сначала настороженно, затем, когда он стал более уверенным в своей позиции, открыто приглашали вернуться. Но когда все было готово для его торжественного приема, он взбудоражил партию ультиматумом. Он потребовал белый флаг с изображенной на нем геральдической лилией[301]. И наотрез отказался править под триколором!

Монархическая партия раскололась. Некоторые из ее членов остались верны графу де Шамбору, несмотря на то что он их шокировал. Остальные переметнулись к младшей ветви семьи во главе с графом Парижским, взгляды которого были более либеральными. Так возникла легитимистская партия.

Наконец, после многочисленных интриг и бесконечных дискуссий, вызывавших в королевской семье ожесточенную неприязнь, граф Парижский решил добиться свидания со своим дядей, графом де Шамбором, и раз и навсегда решить вопрос об их соперничестве в притязаниях. Историческая встреча состоялась в замке Фросдорф, где две ветви примирились, и все права на корону перешли к малой ветви.

Но психологический момент для восстановления монархии был упущен. Французская партия роялистов с новым энтузиазмом строила свои планы, но уже не смогла их осуществить. Граф Парижский, который в детстве в течение двух часов был королем, зачах в изгнании и умер в своем английском доме в Вейбридже, оставив предписание, что его тело не должно возвращаться во Францию, пока наследник престола не сможет помолиться на его могиле.

Граф де Шамбор тоже умер в изгнании в итальянской Гориции[302] и был похоронен рядом со своим дедом, Карлом X. Старому соперничеству пришел конец.

Притязания перешли к другому поколению. Два сына графа Парижского, Филипп, герцог Орлеанский, и герцог де Монпансье[303], умерли, и нынешним претендентом является мой тесть, герцог де Гиз, сын покойного герцога Шартрского.

Считаю герцога одной из самых трагических фигур. Француз до мозга костей, любящий свою страну с искренностью, на которую способны очень немногие так называемые патриоты, он растрачивает свою жизнь в сыром, зловонном старом доме вдали от любимой родины… и при этом находится так близко к ней. Если вы приезжаете в Брюссель из Парижа, он встречает вас на вокзале. Но… он никогда не провожает тех, кого поезд увозит обратно во Францию[304].

Когда началась Великая война[305], он тотчас же вызвался на фронт, но французское правительство не приняло его, поэтому он обратился к англичанам, которые по какой-то неизвестной и необъяснимой причине также не захотели принять его. Затем он устроился водителем скорой помощи во Французский Красный Крест. По крайней мере эта деятельность была ему разрешена, хотя лично я не вижу четкого политического различия между шофером скорой помощи и офицером. Если вопрос заключается в пропаганде, то должен заметить, что одно будет так же опасно, как и другое. Предположим, что у водителя скорой помощи могло быть меньше возможностей поведать о своих притязаниях выздоравливающим пациентам, чем у офицера, разглагольствующего своей измученной роте в окопах. Но политика никогда не была моей сильной стороной, поэтому я отказываюсь доставлять себе головную боль, ломая голову над этой вопиющей несправедливостью!

В течение нескольких месяцев человек, который мог бы стать королем Франции, водил карету скорой помощи по изрытым снарядами дорогам Нормандии, а затем оставил ее и стал простым носильщиком в окопах, все время находясь под обстрелами. Он пережил немало чудесных спасений, и в конце концов он был награжден «Военным крестом» в Вержмулине. По крайней мере, хоть в этом французское правительство признало его заслуги.

Партия роялистов очень сильна во Франции при Третьей республике, и чувства против этих постоянно меняющихся правительств и партийных раздоров очень остры. Но если вы не хотите, чтобы о вас забыли и проигнорировали, вы всегда должны успеть внести свою лепту. Этим непрестанно занимается мой зять, граф Парижский, который занимается пропагандистской работой. У него есть офис в Брюсселе, где он работает утром и днем со своими секретарями и стенографистками, редактирует газету, пишет письма и отвечает на них. Со всей Франции туда приезжают депутации, чтобы выказать преданность своему «королю», и всегда они либо остаются на обед, либо получают закуски. Во многом этому способствует герцогиня де Гиз.

Ей, женщине, разрешено ездить во Францию, когда она пожелает, поэтому она и ее невестка постоянно в разъездах между Брюсселем и Парижем.

Во Франции герцогу де Гизу принадлежит множество замков, окруженных обширными лесами, древесина которых была источником большей части дохода семьи. Но теперь, когда Советы заполонили весь мир дешевой древесиной, стоимость этих лесов значительно уменьшилась. Герцогиня де Гиз, в жилах которой течет испанская кровь, всегда любила солнце и ненавидела холодный климат севера, поэтому они решили перебраться на юг.

В конце концов они поселились во французской части Марокко. Там они выращивали кукурузу, зерно и овощи, а также разводили скот. Когда разразилась Великая война и всех французских рабочих призвали, у них не осталось никого, кроме арабов, которые мало или совсем ничего не понимали в обработке почвы, удобрении или вождении тракторов. Итак, две старшие девочки трудились весь день и большую часть ночи, выполняя мужскую работу. (Одна из них теперь принцесса Мюрат[306], вторая — моя жена.) Управляя своим непослушным отрядом арабских рабочих, как могли, они так хорошо обрабатывали земли, что в течение нескольких лет поддерживали все поместья в рабочем состоянии, пока не продали их и не поселились в Лараш, в испанском Марокко.

Там они подружились с маршалом Лиоте[307], выдающимся военным деятелем, который сделал из французского Марокко то, чем оно является сегодня. Он называл семью де Гизов «первооткрывателями», каковыми они и были на самом деле, и дал им множество практических советов по поводу колонизации, в которой он был знатоком.

Помимо военного гения, ему хватило мудрости спасти все многовековые мавританские города от разрушения и нашествия современных построек и нововведений. Любое новое здание должно было возводиться за городскими стенами, так что Фес, Марракеш и многие другие города не утратили своего живописного очарования. Арабы практически преклонялись перед ним, и его имя по сей день оказывает на них магическое действие. Стоит вам постучаться в дверь какого-нибудь дома, обычно недоступного для незнакомца, и упомянуть о маршале, как настороженные лица расплывутся в улыбках, дверь распахнется настежь — и вас радушно примут.

Последним желанием Лиоте было быть похороненным в стране, которую он любил, и там он покоится среди арабов, которые почитают его могилу как место упокоения марабу (святого).

Однажды у семьи де Гиз был очень забавный случай в Лараше, когда они посещали военную мессу в воскресенье. На всех подобных мероприятиях в Испании принято играть национальный гимн. Каково же было их разочарование, когда оркестр вместо привычных мелодий вдруг заиграл бодрую мелодию «Китаец» из «Гейши»! Можно себе представить, какое это произвело впечатление на собравшихся!

Первую часть нашего медового месяца мы с женой провели в отеле «Вилла Иджеа», где шесть лет назад умер мой брат, король Константин. В тот злополучный день, когда я прощался с ним, я и представить не мог, что вернусь в это же место в зените своего счастья. На стене рядом с окном комнаты, в которой он умер, королева София установила мемориальную доску.

Жена хотела показать мне места своего детства, поэтому той осенью мы отплыли в Марокко и посетили маленький город Лараш, расположенный на берегу. Я был очарован большим колониальным домом, окруженным садом, состоящим из сплошной массы цветов. Интерьер был оформлен в мавританском стиле, но с хорошим вкусом, поскольку этот стиль, если его плохо подать, может быть просто отвратительным.

Мы много путешествовали по стране, посетили Фес, Марракеш и Атласские горы. Чтобы оценить красоту этих гор с их необыкновенным калейдоскопом всех цветов радуги, нужно увидеть их.

Когда мы вернулись в Рим и поселились на вилле, то, так как мы оба общительные люди, вскоре к нам стали приходить толпы друзей.

Сестра жены, герцогиня д’Аоста, гостила у нас и однажды вечером, чувствуя усталость, легла спать пораньше, оставив нас внизу играть в бридж и нарды. Внезапно воздух сотрясли вопли, так что мы все бросились смотреть, что с ней случилось. Мы нашли ее на галерее, в ночной рубашке, с мизинца правой руки стекала кровь. Оказалось, что как только она начала засыпать, ее за руку, свисавшую с кровати, укусила мышь. Поставили ловушку, мышь поймали и выпустили ее в саду, но вкус крови, должно быть, придал ей мужества, ибо на следующий день она снова вернулась, чтобы броситься в атаку.

Если бы я отдал должное теме приема гостей в Риме, мне пришлось бы посвятить ей целую книгу, и, вероятно, никто не захотел бы это читать, потому что вечеринки, какими бы замечательными они ни были, делаются скучными по прошествии времени. В пересказе они больше похожи на черствое печенье и выдохшееся шампанское. Так что ограничусь описанием одной-двух хозяек, которые часто устраивали красивые развлечения.

Одна из них — герцогиня Сетмонета, урожденная Виттория Колонна[308]. Ее великолепный палаццо построен на руинах театра Марцелла и был известен ранее как Палаццо Орсини.

Однажды Виттория сдала свою квартиру нынешней принцессе Оттобони, в то время — супруге Гектора Сассуна, итальянке по происхождению. Они решили вместе устроить там бал, что было весьма грандиозным делом. Все танцевали с огромным удовольствием, а ужин изобиловал вкусными блюдами и превосходными винами. Все ели и пили вволю, и, когда все были сыты, начался котильон.

Во время него гостям раздавали милые подарки, множество цветов, портсигары, трости, косметички и т. д. Но изюминка бала была впереди. Хозяйки договорились войти в бальный зал вместе, держа в руках огромный зонт, один из тех, которыми благоразумно пользуются при игре в гольф. Он был увешан шарфами, носовыми платками и галстуками.

Возможно, причиной тому был ужин, но в любом случае вид этого ярко украшенного гирляндами зонта оказался слишком возбуждающим для невозмутимости гостей. Все они кинулись к хозяйкам, которых чуть не затоптали насмерть, пытаясь оторвать все, что только возможно, от зонта, который в конце концов поломали. Только больная лодыжка удержала меня от этой битвы! Не хочу бросать тень на римское общество, так как слышал, что то же самое происходит и в других странах.

Другой дом, чьи приглашения были и остаются очень востребованными, — это дом княгини Джейн ди Сан-Фаустино, урожденной мисс Кэмпбелл из Нью-Йорка[309], чьи остроумие и более чем язвительный язык известны во всем мире. Ей 75 лет, но она по-прежнему управляет своим окружением железной рукой, ее величественная фигура, окутанная вдовьим покрывалом, вселяет благоговейный трепет в сердца римских матрон и приезжих иностранцев.

Тем не менее, она может быть лучшим другом, которого только можно пожелать в чрезвычайной ситуации. Никогда не забуду, что она сделала в Венеции для меня и моей первой жены, когда некоторые так называемые «друзья» жены заклеймили нас как «германофилов». Джейн взялась за нас и терроризировала словесными перепалками этих уже «бывших друзей», которые неизменно терпели поражение и с позором отступали. Немногие люди имеют смелость вступиться за своих друзей в такие моменты, ибо сделать это означает либо разделить их позор, либо, в случае королевских особ, прослыть снобом. Принцесса Джейн не относится ни к тем, ни к другим… она никогда не была настроена пронемецки и уж точно не была снобом.

Мода быть «германофилом» или «любую-национальность-филом», слава богу, уже прошла, что же касается сноба, то — что такое сноб? Бедные королевские семьи должны благодарить судьбу за богатых снобов, иначе где бы они были? Я встречал много так называемых снобов и находил их такими же людьми, как и все остальные. По правде говоря, я и сам такой в отношении художников; мой собственный род интересует меня, но мало.

Но я только что говорил о Венеции, и это напомнило мне восхитительный палаццо, в котором я гостил, — дворец графа и графини Вольпи ди Мисурата[310] на Большом канале. Гораздо приятнее остановиться у очаровательных друзей в самой Венеции, в уютном доме, чем в перегруженном Лидо или в одном из городских пряничных отелей, стены которых выпирают наружу и в которых останавливается множество путешественников всех национальностей. «Невеста Адриатики», безусловно, может похвастаться некоторыми странными зрелищами и необычным поведением. Но ничто не способно нарушить ее безмятежную красоту и обаяние.

Помимо того, что Граф Вольпи является одним из самых выдающихся финансистов наших дней, он еще и один из самых очаровательных и добрых людей, которых я встречал. Что касается графини, то если Всевышний когда-либо отправлял на землю ангела, чтобы заботиться о человечестве, то это она!

Еще одна выдающаяся личность Венеции — графиня Морозини. Женщина всемирно известной красоты и большой индивидуальности, хотя она и достигла преклонного возраста, но по-прежнему занимает неоспоримое место в венецианском обществе.

На Лидо иногда завязываются прочные дружеские отношения, и за это я буду благодарен судьбе до самой смерти. Когда мы с моей первой женой были в Венеции в 1920 году, то встретили мисс Корнелию Армсби[311], очаровательную калифорнийку, и ее подругу, мисс Тауэр, которая впоследствии стала миссис Тафт. Мы сразу подружились, но очень скоро наши пути разошлись. Много лет спустя я очень настойчиво посоветовал ей приехать в Рим и поселиться там. Она сняла прекрасную квартиру в Палаццо Колонна, и ее вечера согревали сердце своим непринужденным гостеприимством и прекрасным настроением.

Еще одной американкой, купившей палаццо в Венеции, была миссис Джеймс Корриган. Однажды она устроила грандиозный бал и попросила нас приехать к ней в гости за несколько дней до него. Все было прекрасно подготовлено. Гостей попросили одеться в белое, и эффект был изумительный. Мы ужинали за четырьмя большими столами в двух смежных комнатах. Где-то в середине ужина мы услышали ужасный грохот из соседнего зала, сопровождавшийся криком. Большая фарфоровая ваза, стоявшая на старом венецианском буфете, каким-то образом сдвинулась с места и упала на пол, едва не задев голову княгини Сан-Фаустино.

Гостеприимство миссис Корриган стало почти легендой, но мало кто знает о теплом, милосердном сердце, что бьется под этой, казалось бы, сверхобщительной внешностью. Имен тех, кто должен быть ей благодарен, — легион.

Событие, о котором я всегда буду вспоминать не без изумления, — это свадьба принца Пьемонтского с бельгийской принцессой Марией Жозе[312], которая состоялась в Квиринале в 1930 году. По чьей-то вине она превратилась в одну длинную череду неразберихи.

Во-первых, церемония была назначена на 10 часов утра, и всех гостей попросили быть там не позднее девяти. На всякий случай большинство из нас прибыли еще в восемь. Мы были готовы к двухчасовому ожиданию, но никак не к четырехчасовому, а ведь именно столько времени прошло до начала службы. Свадебная процессия задержалась из-за того, что сначала шлейф невесты, а затем ее матери, королевы Бельгии, порвались и портнихам, которые спешно прибыли на место происшествия, пришлось зашивать их еще до того, как невеста и ее мать успели сделать хоть один шаг. Что еще хуже, эта беда случилась с невестой не один раз, а три, прежде чем она наконец дошла до алтаря.

Затем, когда церемония завершилась, встал вопрос старшинства, который оказался весьма запутанным, в результате чего нынешний король Англии[313] и принц Павел Югославский[314], который представлял покойного короля Александра, шли в процессии позади короля Афганистана Амануллы[315] и меня.

Буйное настроение последнего упомянутого монарха разыгралось до такой степени ликования, что он чуть ли не выскочил из Капитолия, схватив чью-то шелковую шляпу и бешено размахивая ею в ответ на возгласы толпы, которые он интерпретировал как предназначавшиеся исключительно ему. Но когда он надел шляпу, аплодисменты зрителей сменились сдавленным смехом. Голова ее владельца была, очевидно, намного больше, чем у короля, в результате чего он натянул ее прямо на лицо, где она застряла. Он тщетно тянул и пытался освободиться, пока на помощь не поспешил адъютант, который крепко ухватился за нее и рывком потянул вверх, так что король чуть не упал со ступенек.

Еще одной итальянской королевской свадьбой, которая должна была быть очень красивой, но была испорчена погодой, стала свадьба принцессы Джованны, дочери короля Италии[316], с царем Болгарии в 1932 году.

Церемония состоялась в красивой старинной церкви в Ассизи. Мы все прибыли в местную гостиницу накануне славным октябрьским днем. Никогда еще солнце не сияло так ярко, никогда красновато-коричневые холмы Умбрии не выглядели так очаровательно, с их алой и золотой бахромой на вершинах. Но на следующий день мы проснулись и обнаружили, что дождь льет как из ведра, тяжелый полутропический южный дождь, льющий стеной, который гарантированно продлится по крайней мере несколько часов.

И он лил все утро. Нельзя представить более великолепного места для свадьбы или какой-либо другой церемонии, чем церковь в Ассизи с ее замкнутым двором, но не может быть более незащищенного места в дождливый день, ибо она построена ярусами, от нижнего уровня к массивному парадному входу свадебная процессия должна была подняться по крутому склону, усыпанному лавровыми листьями и самшитами, и обойти длинную полосу травы. К тому времени, как мы подошли к дверям, мы все промокли насквозь и были по колено в грязи. Что еще хуже, дул сильный ветер, который подхватывал длинные юбки и вуали дам и кружил их, пока они не стали похожи на вялые лохмотья. Я шел в процессии со своей женой и помню, как вуаль, прикрепленная к ее головному убору, запуталась в моих украшениях, так что мы с трудом освободились.

К тому времени, когда служба закончилась, дождь прекратился, и мы вышли из церкви под бледные водянистые лучи солнца, но большинство гостей представляли собой жалкое зрелище, ибо грязь засохла на брюках мужчин, а все женщины были промокшие и перепачканные.

Мы завтракали в доме на полпути между Ассизи и Сполетто, и я сидел как раз напротив царя Болгарии Фердинанда и королевы Греции Софии. Они встретились впервые за двадцать лет, и, вспоминая натянутые отношения, существовавшие с 1913 года, когда муж Софии, король Константин, нанес болгарам сокрушительное поражение, я задавался вопросом, смогут ли они находиться рядом. Но я забыл, что с тех пор утекло столько воды, что она смыла давнюю вражду. Они так хорошо общались друг с другом, что, когда обед закончился, мы едва смогли их разлучить.

— О чем вы говорили? — спросил я Софию после.

— Конечно, о прежних временах, — ответила она, выглядя почти удивленной этим вопросом. В ее голосе и на лице не было горечи.

Но моя жена, принадлежавшая к другому поколению, не была так терпимо настроена по отношению к своему двоюродному деду, королю Фердинанду, ибо, когда он любезно заверил ее, что чувствует себя «…beaucoup plus d’Orléans que Cobourg»[317], она ответила довольно резко:

— Alors, vous avez déja oublié la guerre, mon uncle?[318]

Итальянская королевская семья всегда была к нам более чем добра. Тот факт, что сестра моей жены была герцогиней д’Аоста, в некотором роде укрепил узы родства. Что касается меня, то мое родство с домом Савойя очень отдаленное. Все мы, конечно, имели общего предка — королеву Марию Шотландскую[319]. У нее, бедняжки, конечно, тоже должны были быть предки, но карабкаться по генеалогическому древу в такой книге слишком утомительно, так что я предоставляю это дело любителям истории.

Король и королева Италии — образцовая пара, преданная друг другу и своим детям, с непоколебимым чувством долга перед своей страной. Король — один из самых образованных монархов Европы, и было бы трудно задать ему какой-либо вопрос, не получив четкого и краткого ответа. Его коллекция итальянских монет, как древних, так и современных, известна во всем мире. Главный интерес королевы — благотворительность и добрые дела. Высокая царственная фигура, очень красивая и элегантно одетая, она привлекает все внимание на любом официальном приеме.

Ничто, однако, не мешает ей одеться во что-нибудь очень простое и в любой момент дня и ночи отправиться в какую-нибудь безвестную трущобу, чтобы утешить умирающего или помочь бедной женщине при родах.

В последнее время королевские особы подвергались критике со стороны прессы всего мира — возможно, некоторые отдельные случаи дали для этого повод. Но нужно ли нападать на всю касту только потому, что несколько разрозненных членов предались человеческим слабостями? Правда в том, что пресса, если можно так выразиться, считает любого члена любой королевской семьи сакральной фигурой, и если одна из этих светских фигур, правильно или неправильно, проявляет какую-либо человеческую слабость, ее тут же уничтожают и все его близкие подвергаются тем же нападкам. Но виноваты ли они в этом?