Мемуары

Глава XIX Снова пожар. — Друзья. — Дания. — Реставрация в Греции. — Наше возвращение. — Гробы возвращаются домой. — Мир

Я пишу последнюю главу своей истории в июльский день, когда над Вечным городом висит пелена зноя и даже улица под моим окном выглядит растрескавшейся и выжженной. Привычный рев транспорта сводится к тихому, ленивому мурлыканью, ибо большинство людей укрылись на море или в горах, да и в любом случае никто не ездит на машине в жаркие послеполуденные часы.

Итак, я сижу у открытого окна в рубашке с коротким рукавом, и понимаю, что никогда до сегодняшнего дня не проявлял достаточного сочувствия к государственным служащим, клеркам всех мастей, дантистам и врачам, и вообще ко всем, кто осужден на тяжелый труд в течение летних месяцев. И все же нет никаких сомнений в том, что лето — лучшее время года в Риме, — если вы можете достаточно часто уезжать из города — и это благодаря чудесному Лидо Муссолини в Остии, теперь доступно каждому. Даже самые бедные римские семьи могут воспользоваться дешевыми железнодорожными билетами, купаться и отдыхать на пляже в свое удовольствие.

Король и королева были так любезны, что позволили нам свободно пользоваться своим поместьем «Кастель Порциано», где находится один из лучших пляжей на итальянском побережье. На четырнадцать миль простираются золотые пески, и не видно ни души. До моря девять миль от въездных ворот по длинным прямым аллеям, усаженным соснами, чьи ветви сходятся над головой, словно своды собора. Это особенно красиво в вечернее время, когда свет заходящего солнца пробивается сквозь кроны деревьев, превращая их темные стволы в ярко-малиновые на фоне зелени листвы.

Около полудня мы отправлялись на пляж с несколькими друзьями, взяв с собой обед, а возвращались около шести. Обычно мы обедали в бунгало с соломенной крышей, расположенном в нескольких ярдах от пляжа и служившем также кабинкой переодевания для дам. Мужчины раздевались напротив, в старом каменном здании, которое первоначально строилось как сигнальный пост для кораблей в море. Оно состояло из одной длинной комнаты с кухонной плитой.

Поскольку бунгало от крыши до пола было покрыто соломой, мы всегда осознавали опасность зажженных окурков, небрежно разбрасываемых повсюду, и просили всех либо тушить их в пепельницах, либо бросать в кадки с пресной водой, которые стояли там, для омовения песка с ног.

Но все наши меры предосторожности не смогли предотвратить то, что могло стать трагедией.

Однажды после обеда мы, позавтракав в бунгало, отправились на пляж, одни — погреться и поспать на солнышке, другие поиграть в нарды, когда я случайно поднял глаза и увидел, как моя жена, которая ушла позагорать немного раньше, бежит к нам, крича и яростно жестикулируя.

Сначала мы подумали, что она нашла труп утонувшего человека, ибо такие несчастные случаи, к сожалению, были слишком часты в Остии, где течения очень сильны, но, когда она приблизилась к нам, мы увидели, что она указывает в глубь суши. Мы повернулись и, к своему невыразимому ужасу, увидели густое облако черного дыма, поднимающееся прямо с крыши бунгало.

Все мы, мужчины и женщины, помчались туда. Капитан Брэди, американский военно-воздушный атташе, и я первыми прибыли на место происшествия и бросились спасать то, что могли. За одним из окон я увидел спускавшуюся на землю завесу пламени и механически отметил, что солома должна была загореться от крыши, а не от стен, что впоследствии подтвердилось. Это был случай самовозгорания, известный каждому крестьянину, у которого стога сена загорелись от палящего солнца.

Брэди, я и остальные присоединившиеся к нам люди начали выбрасывать из дверей и окон все, до чего могли дотянуться, и сумели спасти большую часть женской одежды, стулья, столы и посуду. Потом жар стал невыносимым и остальные вещи пришлось бросить на произвол судьбы.

Мы хмуро разглядывали пламя, когда, к своему ужасу, поняли, что ветер, который в тот день был довольно сильным, дует в сторону суши. Пламя, бегущее по высохшей траве, охватило кусты позади. В ужасе я вспомнил о Татое. Эти четырнадцать миль соснового леса позади нас! И всего считанные минуты до того момента, как огонь перекинется на них!

Несколько человек из нашей группы запрыгнули в машины и разъехались во всех направлениях, чтобы поднять тревогу в поместье и собрать как можно больше помощников. Другие отправились звонить в Остию, чтобы вызвать местную пожарную команду.

Тем временем остальные с помощью шоферов и одного или двух рабочих, которые, возвращаясь с обеда, увидели пламя и поспешили на место происшествия, схватили лопаты и попытались потушить огонь с помощью песка. Но наши усилия были примерно такими же успешными, как усилия короля Кнуда с другой природной стихией[320], и все, что мы сделали, это получили ожоги от летящего пепла. К этому времени пламя уже лизало опушку леса и я снова и снова вспоминал о Татое и горячо молился, чтобы ветер переменился.

Если когда-то мои молитвы и были услышаны, так это в тот момент! Ибо как раз тогда, когда казалось, что весь лес обречен, ветер переменился и начал сдувать пламя обратно к морю.

Тем временем собралась толпа, состоявшая в основном из жен и семей различных служащих и смотрителей поместья, и раздались восторженные возгласы, когда из Остии прибыла пожарная команда, оснащенная хилой и несколько устаревшей машиной и резервуаром с водой размером чуть больше чайника. Пожарные были в приподнятом состоянии приятного возбуждения и, очевидно, рассматривали это как светское событие, поскольку они ходили среди зрителей, пожимали руки всем своим приятелям и выслушивал длинные и подробные отчеты о том, как вспыхнул пожар. К тому времени, как они закончили размышлять о его причине, бунгало превратилось в груду обугленных веток и раскаленных углей. Затем, под влиянием наших слов о том, что это все еще представляет опасность для окружающего леса, они стали заливать огонь водой. Жены смотрителей удобно устроились на спасенных нами стульях, достали свои вязания и приготовились наслаждаться весельем.

Несколько минут все шло прекрасно, а затем… бак опустел. После долгих совещаний было решено опустить шланг в ближайший колодец с соленой водой. Через несколько минут энергичной прокачки этот источник тоже иссяк. Жены и дети смотрителей, которые к тому времени мирно доедали остатки нашего обеда с явным удовольствием, сочли эту новую дилемму хорошей шуткой и расхохотались, а я присоединился к ним.

Затем вспотевшие добровольцы протащили шланг по пляжу, чтобы опустить в море. Он явно был слишком короток для такого расстояния, но начальник пожарных был человеком совестливым и настоял на том, чтобы постараться. Когда бесполезность затеи была доказана вне всяких сомнений, он опустился на песок и оглядел пространство, будто сосредоточенная мысль могла ему помочь.

К счастью, к этому времени реальная опасность миновала, и мы смогли оставить наши хлопоты. Пожарные удалились, чтобы принять поздравления группы на стульях, пока мы, как могли, перевязывали ожоги друг друга.

Жене пришлось вести машину домой, я сидел, свесив ноги в окно, а шофер стонал позади меня. Нам пришлось остановиться у аптеки, чтобы сделать перевязки, прежде чем продолжить путь.

Тем летом мы провели немало счастливых часов с графом и графиней Фрассо[321], купившими знаменитую виллу Мадама на склонах Монте-Марио.

Вилла Мадама была одним из самых красивых домов в мире. Ее построил Джулио Романо по эскизам Рафаэля, который вместе со своими учениками украсил лоджию для кардинала Джулио Медичи (впоследствии папы Климента VI).[322] Она получила название в честь Маргариты Австрийской[323], дочери Карла V[324] и жены Алессандро Медичи[325].

Когда Фрассо купил ее, она была практически в руинах, но ее отреставрировали до былого состояния с большим художественным вкусом и пониманием, прибегая к советам ведущих архитекторов. Как только ремонт был завершен, Фрассо переехали и провели там много весенних и летних месяцев. Однако позже, когда дела вынудили их проводить большую часть года в Америке, виллу начали сдавать на зиму в аренду. Однажды ее сняла миссис Джеймс Корриган и устраивала там великолепные приемы, которые могли соперничать с роскошью Маргариты Австрийской. Через год ее снимала семья Бунс. Сейчас ее арендовало министерство иностранных дел, и там живут и устраивают приемы известные дипломаты.

Когда я гостил на вилле Мадама во времена Фрассо, то часто задавался вопросом, возвращались ли туда когда-нибудь души умерших Медичи и желали ли отравить пиршества своих преемников. Наверное, из зависти они бы всех нас отравили, если бы только могли![326]

Дом всегда был полон гостей. Звезды кино (Дуглас Фэрбенкс[327], Мэри Пикфорд[328], Гэри Купер[329], Кей Фрэнсис[330]), английские герцогини, банкиры, политики, известные музыканты, поэты с анемичной внешностью. Весь этот социальный коктейль идеально сочетался в течение нескольких лет, пока Фрассо не уехали и не оставили нас сожалеть о том, что их римского дома больше не существует.

Еще двумя близкими друзьями, которыми я обязан Риму, были миссис фон Ленгкерке Мейер и ее дочь Донна Джулия Брамбилла[331]. В течение нескольких лет миссис Мейер была женой посла Соединенных Штатов в Риме[332], а ее дочь вышла замуж за итальянского дипломата[333], последний пост которого был в Афинах, где и он, и его жена приобрели огромную популярность и где о них тоскуют по сей день. Когда и мать, и дочь остались вдовами, они вместе поселились в Риме, и их дом находился недалеко от нашего.

Миссис Мейер обладала очень решительным характером и точно знала, кого она любила или не выносила. Однако мы с ней были хорошими друзьями, и ее смерть стала настоящим горем. Дружба все еще продолжается с ее дочерью, которая, если она снова выйдет замуж, станет идеальной супругой посла.

Знаю, что Александр Кирк[334] рассердится на меня за то, что я пишу о нем, так как он избегает огласки любого рода, но я все равно должен сделать это в знак благодарности, так как многим ему обязан. Он и его мать[335] прожили в Риме много лет, и я никогда не видел двух более преданных друг другу людей. Она была одной из тех женщин, которые кажутся нестареющими. У нее был быстрый, живой ум и живые реакции юности в сочетании с чувством юмора и пониманием, которые может дать только огромный жизненный опыт.

Ее сын, Александр, был советником посольства Соединенных Штатов, и весь Рим был в восторге от того, что он всегда знал, за какую ниточку дергать и когда именно ее дернуть. Его такт и понимание дел снискали ему доверие всего итальянского министерства иностранных дел, и он много сделал для развития дружбы между Италией и Америкой. Но увы! Я должен написать о нем в прошедшем времени, потому что его перевели из Рима.

Частой гостьей у Фрассо была супруга Уильяма Бойса Томпсона[336], у которой была прекрасная яхта «Alder», ожидавшая ее в Чивита-Веккья.

Однажды она пригласила нас с женой в круиз, и мы отплыли в Сардинию, Корсику и Монако, закончив путешествие на Капри. Переход между Монако и Кап-Корс был опытом, который сложно забыть.

После обеда мы все блаженно дремали в огромных шезлонгах, а я предавался своей дурной привычке спать с открытым ртом, когда волна выбрала этот момент, чтобы выплеснуться на палубу и, между прочим, прямиком мне в глотку! Яхта сильно накренилась, отбросив тяжелое кресло и меня на другой конец палубы, разбудив всех остальных, а я при этом выплевывал морскую воду, как кит.

Мы попрощались с нашей очаровательной хозяйкой на Капри, где присоединились к мисс Корнелии Армсби, снявшей виллу с видом на Фаральони, две огромные скалы, выступающие из моря.

Американский посол[337] и миссис Геррет также сняли виллу недалеко от города на склоне холма. Кузина посла, мисс Томас, была помолвлена с графом Опперсдорфом, и так как она была совсем одна, решили, что свадьба состоится в маленькой церкви, примыкающей к вилле Герретов.

Попасть туда было непросто, так как на крутых склонах Капри никуда не добраться, если не идти пешком или не ехать на осле. Жарким августовским утром мы отправились на воскресную прогулку в церковь! К тому времени, как мы добрались до нее, мы все буквально промокли от пота.

После свадебного завтрака все мужчины сняли фраки, женщины, как обычно, были практически раздеты, и мы все валялись на террасе, пытаясь охладиться, ожидая, пока невеста переоденется. Посол последовал примеру всех и появился в яркой синей рубашке, в которой, кстати, позировал для своего портрета известного испанского художника Сулоаги[338].

Есть только один недостаток в том, чтобы писать о своих друзьях: это знаменует собой прохождение лет, ибо, чтобы отыскать многих из них, приходится копаться в далеком прошлом. Чтобы добраться до некоторых из них, имевших большое значение в моей жизни, я должен перевернуть страницы назад, к тем далеким дням в России, когда я гостил у своей сестры в Михайловском.

Одной из таких подруг была Соня Шереметева[339], которая также является моей троюродной сестрой, ибо ее бабушка была дочерью императора Николая I (моего прадеда) и вышла замуж сначала династическим браком за герцога Лейхтенбергского, а затем, после его смерти, за адъютанта ее отца, графа Строганова[340]. От этого второго брака родилась девочка, ставшая женой генерала Шереметева и матерью Сони[341].

Мы с Соней дружим с тех пор, как вместе играли в саду ее матери в Петергофе, пока наши няни-англичанки сплетничали в тени, и за все года мы не теряли связи друг с другом.

История ее жизни заняла бы целую книгу, но я думаю, что величайшие из всех историй жизни часто остаются ненаписанными, потому что они не для того, чтобы их видел этот мир. Красиво жить — высшее из всех искусств, и научиться ему непросто, но Соня владеет им в совершенстве. Однако года забрали у нее практически все, что большинство из нас считает необходимым для счастья. Она давно потеряла здоровье, потому что после травмы позвоночника, когда она была еще подростком, она не знала ни часа без боли. Она потеряла свое состояние во время русской революции, когда ей пришлось пройти через ужасные испытания, прежде чем удалось бежать с вдовствующей императрицей Марией Федоровной из Крыма. После множества приключений, от которых большинство людей превратились бы в развалины, она приехала в Рим со своим мужем, капитаном Деном, русским офицером, который до Великой войны был здесь военно-морским атташе[342]. Теперь он стал полным инвалидом, и Соня сама за ним ухаживает, а помимо этого умудряется успешно вести дела.

Чтобы безропотно подниматься на холм Голгофы, требуется величайшее мужество, но нужно нечто большее, чем просто мужество, чтобы поднять флаг, когда вы доберетесь до вершины, что и демонстрирует Соня. Поэтому ее никто не жалеет, что само по себе комплимент, ибо она одна из самых очаровательных, самых занимательных женщин в Риме.

Я еще раз погружаюсь в детство в России и вспоминаю, как великая княгиня Анастасия Мекленбург-Шверинская каждый год приезжала в Михайловское, чтобы навестить своего отца, старого великого князя Михаила, и что ее сопровождала младшая дочь Цецилия[343], прекрасная девушка, высокая и стройная, с обаянием, которое покоряло всех. Будучи примерно одного возраста, мы подружились, это была та дружба между мальчиком и девочкой, которая длится до самой смерти. Мы можем не видеться годами, но это не имеет ни малейшего значения. Мы просто снова поднимаем старые темы, как будто никогда их не прекращали.

Выйдя замуж за наследного принца Германии, Цецилия покорила сердца своих будущих подданных не только красотой, но и своим умом и глубоким пониманием людей. Страстно и искренне любя свою страну, она думала только о том, как лучше всего ей послужить. Великая война стала для нее ужасным горем, поскольку означала разрыв многих самых дорогих уз ее жизни, но она отбросила все личные чувства. Даже после войны, когда империи шатались и падали, Германия была погружена во внутренние раздоры, а красная угроза надвигалась все ближе, она никогда не теряла веры в будущее. В один из самых темных часов она написала такое письмо:

В этом мире еще остались идеалисты, еще есть люди, способные достойно принять поражение!

Сестра Сесилии, Александрина, известная в семье как Адини, является нынешней королевой Дании[344], и ее тоже очень любят подданные ее супруга.

Я был в Копенгагене всего несколько месяцев назад, на праздновании Серебряного юбилея короля Кристиана, и огромный энтузиазм датчан по поводу их королевского дома был более чем впечатляющим, так как они не демонстративная раса.

Три скандинавских королевства, несмотря на то что им приходится справляться со своими внутренними проблемами, всегда будут оплотом против коммунизма, по крайней мере революционного типа, ибо их правящие дома точно соответствуют темпераменту народа. Король Норвегии Хокон, король Швеции Густав и король Дании Кристиан ведут простую демократичную жизнь, которая нравится подданным, ведь еще со времен викингов они привыкли считать своего правителя главой клана, а не государем.

Они не окружены королевским великолепием и торжественностью, например, король Дании каждое утро отправляется на прогулку верхом без сопровождения полиции, конюших и лакеев. Он выезжает на улицу в одиночестве, прокладывает себе путь среди автомобилей и велосипедистов и более послушен сигналам светофора, чем многие его подданные. Когда он проезжает, некоторые прохожие приветствуют его, но большинство не обращает на него внимания. Однажды, когда король ждал сигнала, чтобы двигаться вперед, водитель автомобиля, у которого были проблемы с дверью, хлопнул ею так сильно, что лошадь короля испугалась.

Король вежливо попросил мужчину быть осторожнее, и тот тут же извинился. Но через секунду забыл об этом и снова хлопнул. На сей раз лошадь рванулась так резко, что поскользнулась на асфальте и упала вместе со всадником. Они упали так сильно, что одно из стремян сломалось пополам.

Король сильно ушибся, но настоял на том, чтобы возвратиться во дворец верхом.

Королева тоже выезжает на своей малолитражке в полном одиночестве. Крестьяне хорошо знают ее и приветливо машут рукой, когда она проезжает мимо, так же как они приветствовали бы кого-нибудь из своих родственников. Именно это очень характерно для Дании. Народ считает своих правителей членами семьи.

Отец руководствовался теми же принципами в Греции, и, несмотря на бесконечно более дикое состояние страны, они были там столь же успешны, пока король не встретил смерть от рук наемного полукровки.

Король Георг II придерживается тех же демократических идеалов, поскольку главным лейтмотивом его личной жизни является простота. В начале, сразу после Реставрации в ноябре 1935 года, это было скорее вынужденной мерой, потому что, хотя он был удостоен теплого приема в Пирее, в его возвращении домой не было никакой царственной пышности. Даже у королей иногда возникают проблемы с жильем, и он столкнулся с одной из них сразу же по прибытии в Афины.

Большой королевский дворец — «картонный ящик», как я называл его в дни моей непочтительной юности, — конфисковали после нашего второго изгнания и превратили в палату депутатов, так что он поселился во дворце, который прежде принадлежал его отцу и который во время диктатуры Венизелоса использовался для официальных приемов и государственных банкетов. Следовательно, дворец был обставлен лишь наполовину, хотя было бы лучше, если бы он был совершенно пуст, ибо мебель и украшения были на редкость безобразны. Жилых покоев там не было, и королю пришлось сидеть на своих чемоданах в коридоре, пока для него готовили спальню.

В первые месяцы после Реставрации ему было непросто, и он буквально похудел до костей, ибо он всегда был крепким юношей, а теперь худ как палка. Две его сестры, Ирина[345] и Екатерина[346], помогают ему и берут на себя многие социальные функции. Ирина выступает в роли хозяйки, и благодаря ей все работает как часы.

Ни один король в наши дни не сидит слишком уверенно на своем троне, но я абсолютно уверен в будущем Греции. Георг обладает всеми качествами, которые делают его хорошим королем. Он искренен, уравновешен и решителен. От моего отца он унаследовал чувство справедливости и его способность всегда понимать точку зрения оппонента, и он точно знает, когда можно уступить, а когда следует проявить твердость. Хотя его правление нельзя назвать гладким, он завоевал любовь и уважение.

Ему очень повезло с премьер-министром, генералом Иоаннисом Метаксасом[347], верным и преданным другом сначала короля Константина, а затем его сына. Его верность королевскому дому привела его к изгнанию во времена Венизелоса, и ему только чудом удалось спастись.

Между прочим, он был единственным человеком (за исключением короля Константина), чей совет, если бы к нему прислушались, мог бы предотвратить трагедию малоазийской кампании.

В изгнании во времена Венизелоса в 1916 году, он укрылся сначала на Корсике, а затем в Италии, где оставался до 1920 года, когда вернулся с кратким визитом в Афины. На обратном пути во Флоренцию он узнал о превосходстве сил турок в Малой Азии и о неприятном сюрпризе, который готовил Мустафа Кемаль ничего не подозревающим грекам, которых одурачил Венизелос, заставив поверить, что кампания станет для них легкой прогулкой. Метаксас, который был одним из самых талантливых людей в штабе короля Константина во время Балканских войн, был настолько убежден в правдивости этой информации, что задержал греческую миссию в Бриндизи, направлявшуюся в Лондон для обсуждения кампании, и предупредил ее членов не принимать никаких решений без определенных гарантий поддержки со стороны Великобритании. Обманутые ложной уверенностью в обещаниях Венизелоса, они даже не удосужились выслушать Метаксаса и намекнули, что ему лучше заняться своими делами.

Несколько месяцев спустя Метаксас и его семья вернулись в Грецию и сняли виллу на морском курорте, где жили до тех пор, пока генерала не отозвали в Афины. Он еще более настойчиво советовал заключить мир с Турцией при первой же возможности и удалиться из Малой Азии до полного разгрома. Но министры не желали слушать его доводы. Греция столкнулась с одним из самых страшных разгромов в своей истории!

Гунарис[348], который был тогда премьер-министром, зная военные способности генерала, предложил ему пост начальника штаба, но тот отказался, заявив, что не будет руководить кампанией, в которую не верит.

Вместо этого он писал острые статьи в газеты, указывая на безрассудство предприятия и призывая ни в коем случае не отправлять короля Константина в Малую Азию, чтобы возглавить армию и таким образом нести на себе основную тяжесть ответственности за неизбежную катастрофу.

Остальная часть этого рассказа — уже история. Метаксас оказался прав, трагически прав. Греческая армия была уничтожена, а Смирна обращена в пепел. Король Константин отрекся от престола, а верный друг, пытавшийся спасти его, был вынужден бежать от мести венизелистов.

Благодаря помощи норвежского консула он поднялся на борт норвежского судна, переодетый обычным матросом, в сопровождении жены и секретаря, которые были одеты в поношенную одежду и представлялись бедными эмигрантами.

Едва они покинули порт, как два торпедных катера высадили свои экипажи с приказом найти Метаксаса и застрелить его на месте.

Беглецы решили высадиться в Мессине, но, поскольку у них не было паспортов, они могли сделать это только тайно. Родственники, уже находившиеся в городе, связались с контрабандистами, которые согласились увезти их на рыбацкой лодке. Итак, грузовое судно на мгновение остановилось у Мессинского пролива, и при свете луны трое пассажиров пересели на маленькое суденышко, которое благополучно доставило их севернее Мессины, откуда они смогли добраться до Палермо. Наконец, перебравшись сначала в Неаполь, а затем в Рим, они прибыли в Париж, где оставались до тех пор, пока объявленная в 1924 году всеобщая амнистия не сделала безопасным их возвращение в Грецию.

В ноябре 1935 года, через год после Реставрации, тела короля Константина, королевы Софии и моей матери были вывезены из склепа во Флоренции и доставлены в их родную страну. Я и все члены семьи собрались в Афинах, чтобы почтить это возвращение домой. Память о нем останется со мной на всю жизнь.

Мы с женой приехали туда за месяц до церемонии, потому что я не хотел, чтобы она впервые увидела мою страну в трауре, ведь я так часто описывал ей красоту закатов, силуэты гор на фоне неба, яркие цвета, такие, будто Всемогущий излил все содержимое своей палитры, разбрызгивая голубые, зеленые и пурпурные краски на пейзажи. Но я забыл рассказать о том, что климат Греции никогда ничего не делает вполсилы: если идет дождь, то он ЛЬЕТ.

И это было именно то, что случилось, когда мы зашли в Пирей. Над небом висели черные тучи, пелена дождя тяжелой завесой закрывала землю.

Но теплота приема заставила нас забыть о недружелюбии небес. Неистово звонили колокола, гудели сирены, вызывая горько-сладкие воспоминания о том последнем возвращении домой, когда мать, королева-регентша, встречала нас на своем катере.

Король и брат Андрей прибыли встретить нас и поприветствовать мою жену, и мы отправились во дворец по улицам, украшенным флагами и окруженным ликующими людьми. И вдруг погода резко переменилась, тучи расступились, и один длинный луч солнца упал на Акрополь, позолотив его.

Даже я никогда не осознавал красоту Акрополя, пока не увидел его освещенным в нашу честь в ту ночь. Мы с женой стояли на балконе и смотрели на него, завороженные красотой открывшегося перед нами зрелища. На темном фоне скалы, незаметно переходящей в беззвездный бархат неба, выделялся Парфенон, переливаясь на свету, словно сказочный дворец далеко над нами, расплывчатый, как сон.

Последующие дни прошли в суматохе, поскольку нужно было увидеть так много старых друзей, посетить так много знакомых мест. Года принесли много перемен, как я и предполагал, тем не менее я обнаружил, что немного расстроен этим, потому что по мере того, как мы становимся старше, мы все более и более цепляемся за прошлое со всеми его ассоциациями.

Но, справедливости ради должен сказать, что Афины во многих отношениях преобразились до неузнаваемости. Город стал больше, современнее, чище, хотя и менее живописным. Со всех сторон вырастают новые здания, заводы, производства. Появилось даже новое общество, более богатое, более прогрессивное, более космополитичное, грозящее вытеснить старые семьи, многие из которых исчезли. Там стало веселее, чем во времена моего отца. Почти каждый вечер был какой-то официальный обед, по утрам жена и мои племянницы устраивали аудиенции во дворце и принимали по пятьдесят-шестьдесят дам до обеда.

Я хотел показать жене Пелопоннес, поэтому мы устроили туда автотур, и отправились в путь на двух машинах. С нами был мой брат Андрей, капитан Мелас, который был его адъютантом в Малой Азии, и его жена; графиня Вольпи, сопровождавшая нас из Рима; мадам Форести; полковник и мадам Метаксас. Это должен был быть тур строго инкогнито, поэтому в пути номера в отелях бронировались и обеды заказывались от имени полковника Метаксаса. Это работало отлично — до обеда в самый подходящий день. Затем информация о путешествии каким-то таинственным образом просочилась в прессу, и когда мы прибыли в тот вечер в Науплию, то увидели, к своему ужасу, знамена и триумфальные арки, а также высокопоставленных лиц, ожидающих, чтобы произнести приветственные речи. Так что ничего не оставалось делать.

Остаток тура превратился в триумфальное шествие. Вместо запланированного тихого отдыха и неформального осмотра достопримечательностей было пять дней официальных речей, рукопожатий и ликующих толп. Нужно было посетить церкви, осмотреть ратуши и школы, а моя жена, будучи «новой принцессой», получала большинство почестей. Почти в каждом городке, через который мы проезжали, собирались толпы. Но все это было сделано так очаровательно и с таким добрым расположением, что мы не могли испытывать чего-то иного, кроме благодарности за такую верность и привязанность. В конце каждого дня нас осыпали дарами — фруктами, овощами, цветами, свечами, баночками меда всех сортов. Мы забрали столько, сколько смогли увезти, когда покидали Грецию.

Мы вернулись из Афин, чтобы почтить любимые останки тех близких, которые проделали путь из Флоренции.

Гробы поместили в специальный железнодорожный вагон, красиво украшенный итальянцами, за неизменную доброту и предусмотрительность которых наша семья всегда будет благодарна. Моя сестра Мария и ее муж, мой племянник принц Павел и племянница принцесса Ирина, ехавшие в поезде, были глубоко тронуты сочувствием, проявленным к ним на протяжении всего пути. На каждой станции оркестры и чиновники ждали с венками, а в Риме стоял Почетный караул, и вагон был распахнут с обеих сторон, чтобы дать возможность жителям греческих и русских колоний в последний раз попрощаться с усопшими.

Затем поезд отправился в Бриндизи, где эскорт итальянских войск доставил три гроба на борт греческого военного корабля «Аверофф» — того самого, на котором шестнадцать лет назад король Константин радостно возвратился в Афины. Его старый штандарт был снова поднят, и пушки крепости загрохотали, приветствуя короля-солдата, возвращающегося в свою страну.

И вот, наконец, они прибыли в Афины, проехали через город на лафетах, влекомых моряками военно-морского флота, в сопровождении эвзонов[349] в их живописных складчатых юбках и коротких жакетах. Улицы были заполнены скорбящими людьми, они приходили в собор, где в течение шести дней находились три задрапированных флагами гроба, и у подножия каждого из них лежал лавровый венок. На седьмой день их захоронили со всей пышностью и великолепием, которые только мог дать им народ. Высокопоставленные епископы, собравшиеся со всех городов Греции, выстроились вдоль ступеней главного алтаря, создавая своими украшенными драгоценностями облачениями симфонию света и цвета на мрачном фоне собора. Мои братья Андрей и Николай, а также племянник Павел и я стояли в почетном карауле по четырем углам вокруг гробов.

Затем, когда служба закончилась, гробы в последний раз понесли по улицам, чтобы захоронить в фамильном склепе.

Это был один из тех дней, которые бывают только в Греции, очень холодный, с северным ветром, дующим прямо с заснеженной Парнис, тем не менее небо оставалось прозрачно-голубым, каким может быть только небо Аттики, и солнце золотило мечи и эполеты, придавая дополнительный блеск флагам, развевающимся из каждого окна.

Четко очерченные в этой прозрачной атмосфере, горы казались ближе, чем когда-либо, как будто они подступили ближе, чтобы манить их, — те горы, которые они любили, и которые скоро собирались забрать их в свое знакомое лоно. Казалось, горы приближаются и тянутся вперед в золотом солнечном свете, обещая бесконечный покой; и это обещание было выполнено.

Это было скорее праздничное зрелище, чем траурное, — последнее путешествие короля, ставшего легендой. Он прошел по тем многолюдным улицам, на которых стояло множество старых ветеранов, глаза которых затуманились от слез при воспоминании о тех днях, когда они плечом к плечу сражались в Балканских войнах.

И весь город оплакивал двух королев, Мать и Жену, чьи помыслы при жизни были только о благополучии и счастье народа, наблюдавшего за их уходом.

Но рассвет сменяет ночь, и наступает конец всякой печали. Король Георг II, следующий за тремя лафетами с флагами, казался всему народу символом новой эры процветания и счастья Греции.