Молот Пограничья. Книга VI

Глава 11

— Что-то не очень похоже на подкову, — Аскольд поднял карту и посмотрел поверх нее вперед и вверх. — Совсем не похоже, Игорь Данилович.

И ведь не поспоришь. То, что виднелось впереди за деревьями, напоминало… просто гору. Не из самых огромных, но все же слишком высокую и скалистую, чтобы называться холмом. Чем дальше мы забирались в Тайгу, тем чаще камни лезли из земли, будто здешняя почва становилась уже слишком тонкой, чтобы прятать породу.

Подкова заросла соснами по самый верх: не исполинскими, по полторы-две сотни метров, о которых любил рассказывать Жихарь, но все же куда выше и толще, чем за Невой — примерно на треть. Может, чуть больше — а ведь мы проехали на север от силы километров сорок.

— Ну, уж как назвали — так назвали. Поздно уже менять. — Я выбрался из кузова и попрыгал на месте, разминая затекшие ноги. — Подкова и подкова. Наверное, сверху примерно так и выглядит.

Палец Аскольда снова ткнулся в то место, где неровной рукой был выведен кусок бублика с торчащей из середины палкой. Палка даже ветвилась — горе-художник, видимо, пытался изобразить дерево. Получилось скорее как кривая вилка, но замысел угадывался. Тот, кто когда-то чертил эту карту для Хряка и его ребят, определенно не обладал талантом живописца. Да и с фантазией у него было не густо: гора загибалась — значит, Подкова. Чего тут выдумывать?

Впрочем, она действительно загибалась — только не полукругом, а скорее дугой, будто распахивая перед нами в объятиях огромные ручищи. Левая уходила куда-то на северо-восток и терялась за деревьями, а правая тянулась к югу, постепенно снижаясь. Под соснами, выросшими на склонах, все это и впрямь смахивало на основательно разогнутую подкову — если не придираться.

— Ориентир совпадает. — Я еще раз сравнил карту с тем, что видели глаза. — Туда нам и надо.

Рахметов уже стоял рядом — подошел тихо, будто ступал не по снегу, а по ковру. Заглянул в карту и, чуть склонив голову, прищурился.

— Значит, там и встанем, — задумчиво проговорил он. — Хорошее место, ваше сиятельство. Высота, обзор, склоны крутые — легко оборонять, если придется. Вода далековато, конечно, но в остальном грех жаловаться.

— Воду организуете. Сейчас снега много, а к весне разберемся.

— Так точно. — Рахметов наверняка предпочел бы расположиться поближе к реке или хотя бы ручейку, однако спорить не стал. — Если что — ведрами натаскаем.

Вокруг уже суетились: солдаты вылезали из кузовов, разминались, кто-то негромко переговаривался, кто-то уже успел закурить. Из второй машины выбрались Седой с сыновьями и Борменталь. Ученик Воскресенского щурился на гору с тем самым выражением, которое я уже научился распознавать: не страх и не восхищение, а что-то среднее между любопытством ученого и попыткой сообразить, куда бежать, если любопытство зайдет слишком далеко.

— Это место отметили не зря, — продолжил я, обращаясь уже не только к Рахметову, но и к подтянувшемуся поближе Седому. — Самая высокая точка на полсотни километров вокруг. Отсюда видно если не всю Тайгу, то половину точно. И если какая-нибудь дрянь снова двинет с севера — заметите сразу.

— Заметим, ваше сиятельство, куда денемся. — Рахметов позволил себе что-то похожее на усмешку — не веселую, а скорее деловитую. — Для того тут и поставлены. Разведку организуем, стены сообразим. Все сделаем как положено.

— Именно. А вот вам и наблюдательный пункт.

Я развернул карту и поднял чуть повыше. Снова отыскал на ней кривую вилку, а потом посмотрел уже поверх бумаги — туда, где на на гребне дуги торчало огромное дерево.

Дуб. Могучий, древний, невесть как выросший вдали от своих собратьев, которые в десятке километров за Невой уже почти не встречались. А этот не только забрался на север, но еще и вымахал так, что сосны вокруг казались рядом с ним тонкими жердями. И будто нарочно расступались, чтобы не зачахнуть в тени исполина.

Крона — даже голая, зимняя, без единого листа — раскинулась так широко, что под ней, пожалуй, уместился бы весь наш отряд вместе с грузовиками. Ствол чернел на фоне розовеющей кромки неба, корявый и узловатый, будто его крутили и выжимали несколько столетий подряд.

А может, и не побольше. Местная магия делала с деревьями странные вещи, но дуб выглядел так, словно рос здесь еще до того, как Тайга решила стать Тайгой.

— Вот там площадку и сколотите, — сказал я. — На таком дереве хоть целый дом строй. И все видно будет.

Рахметов молча кивнул. Аскольд задрал голову и присвистнул — негромко, чтобы не шуметь без особой надобности. А вот Седой не стал засматриваться на пейзаж — вместо этого неторопливо поднял «Холланд» и ткнулся глазом в оптический прицел.

— Только у этой вашей площадки уже хозяин есть, — сказал он негромко. — Птица сидит.

— И правда сидит, — подтвердил Рахметов через несколько секунд. — Здоровенная.

Я отобрал у поручика бинокль и навел на дуб. Поймал перекрестьем ствол, провел вверх… Там, где толстые ветви расходились в стороны, как пальцы от ладони, действительно что-то сидело.

Точнее, кто-то — крупный, серо-белый и совершенно неподвижный.

— Да ладно, судари, — улыбнулся я. — Вы испугались чайки?

— Ваше сиятельство, чайку с такого расстояния не разглядишь. — Седой покачал головой. — Там и дуб огромный, и птица… соответствующая.

Я снова приложил бинокль к глазам. Навел, подкрутил колесико — руки на морозе слушались неважно, но линзы все же поймали фокус.

Седой не ошибся. То, что сидело на дубе, чайкой точно не было — или перестало быть уже давным-давно.

Огромная тварь. Размером примерно с Пальцекрыла — а как бы и не побольше. Серо-белое оперение, массивная голова, чуть повернутая набок. Клюв — длинный, загнутый книзу, с хищным блеском на кромках.

Зубы. Не насечки и не зазубрины, а самые настоящие зубы, торчащие в два ряда. Такими можно не только рыбешку, а хоть целого барана схарчить — и не подавиться.

— Ну, — вздохнул я, возвращая бинокль Рахметову, — значит, поохотимся. Проверьте снаряжение, подтяните ремки — пойдем тихо.

Грузовики мы оставили внизу, у самого склона, устроив в кабинах двух солдат. Больше желающих караулить технику не нашлось — с нами пошел даже Борменталь. Он не спрашивал разрешения — просто закинул штуцер на плечо и зашагал за мной следом. Без лишних разговоров, как и положено человеку, который то ли нисколько не боится таежных чудищ, то ли приказал себе ни в чем не уступать воякам.

Подъем начался плавно — первые две сотни метров по склону шли через редкий сосняк, и ноги проваливались в сугробы по щиколотку. Потом стало круче — и жестче. Камни полезли из-под земли все чаще: сначала отдельные валуны, присыпанные примерзшей хвоей, а за ними и целые гряды, между которыми приходилось протискиваться. Кое-где снег сошел начисто, обнажив мерзлую землю и корни. Могучие и толстые, как канаты, намертво вцепившиеся в породу.

Рахметов шел впереди своих. Молча, ровно, почти не сбивая дыхания: нога за ногу, свободной рукой вверх, подтянулся — и дальше, будто всю жизнь лазал по горам. Впрочем, может, так оно и было — если его благородие поручик и правда успел послужить несколько лет, и не где-нибудь, а на Кавказе.

Солдаты за ним пыхтели заметно громче: кто-то поскальзывался на обледенелых камнях, кто-то ругался вполголоса, цепляясь штуцером за ветки.

— Тише, — бросил Рахметов, не оборачиваясь. — Не спугните птицу раньше времени.

Аскольд карабкался легко — пятнадцать лет и длинные ноги делали свое дело. Седой с Иваном шли по-охотничьи: не торопясь, выбирая, куда опустить валенок. Может, не слишком проворно, зато ни разу не оступившись — привычка людей, которые полжизни провели в Тайге, где любой неверный шаг мог стоить куда дороже ушибленного колена.

Справа, метрах в ста, я заметил что-то вроде естественной дороги — широкую ложбину между скалами, пологую и достаточно ровную, чтобы по ней смог проползти грузовик.

Неплохо. Когда будем ставить форпост, припасы и инструмент придется поднимать наверх — и уж лучше на колесах, чем на своем горбу. Но это уже потом — сейчас напрямую быстрее.

Чем выше мы забирались, тем чаще я останавливался, но заблудиться здесь было попросту невозможно: дуб рос, как маяк на вершине — его крона виднелась даже сквозь сосны, черная на сером небе. И на нем по-прежнему сидело то, из-за чего мы старались держаться поближе к деревьям.

Птица не двигалась. Или спала, или была настолько уверена в собственной безопасности, что не считала нужным шевелиться.

Посмотрим.

На высоте, где склон выровнялся небольшим уступом, я остановился. Присел за валуном и дождался, пока подтянутся остальные. До дуба отсюда было метров сто, может чуть больше, и птицу мы разглядывали уже без всякого бинокля. Вблизи она оказалась еще внушительнее — или расстояние больше не скрадывало размеры, являя нам крылатое таежное чудище во всей красе. Ветер шевелил перья на загривке — длинные, заостренные, чем-то похожие на пластины доспеха. Каждое размером с две-три моих ладони.

— Аспект. — Борменталь прищурился, будто пытаясь просветить птицу насквозь. — Чувствуете?

Мне даже не пришлось тянуться к Основе — и так чувствовал, что тварь буквально пышет магией. Знакомой, но не Огнем и точно не Камнем — эта стихия редко доставалась тем, кому Тайга решила подарить крылья.

— Ветер? — тихо спросил Рахметов, чуть прикрыв глаза. — Нет… другое…

— Лед.

Аскольд сказал уверенно — явно не угадывал, а знал наверняка. Родовой аспект отозвался безошибочно, хоть его носитель еще и ходил в оруженосцах.

Я кивнул. От твари и правда тянуло холодом, и не совсем не тем, которого и так хватало вокруг в снегу и ветре — другим. Глубоким и ровным, как само дыхание зимы.

Когда я кивнул, Рахметов чуть нахмурился. Промахиваться он явно не любил — даже по мелочи.

— Поручик. — Я указал взглядом наверх — туда, где сидела птица, — командуйте.

— Есть, ваше сиятельство. Трое — вон за те камни. — Рахметов указал на гряду валунов в сотне шагов от дуба. Достаточно высоких, чтобы укрыть человека, сидящего на корточках. — Седой, вы с «Холландом» — левый фланг, за сосну. Четверо — правый, у расщелины. Остальные — рассредоточиться по уступу, штыки примкнуть. Если полетит вниз — не геройствовать, прячьтесь и ждите команды.

Коротко, четко, без единого лишнего слова. Похоже, Рахметов и правда успел послужить где-то на южной границе Империи — а может, и повоевать.

Седой молча кивнул и двинулся влево, пригибаясь. Иван за ним. Рахметов тронул за плечо одного из своих — крепкого рябого солдата, который, как я заметил еще на марше, таскал штуцер с длинным стволом и самодельным кожаным чехлом на прицеле.

— Ты — правый фланг. Ждешь первого выстрела, бьешь в корпус.

— Есть, — тихо ответил рябой и двинулся вправо, ступая аккуратно, почти бесшумно.

Остальные рассыпались по уступу — не так тихо, как хотелось бы, но и без лишней возни и звяканья карабинами. Я остался чуть позади камней, рядом с Аскольдом. Борменталь благоразумно оттянулся еще чуть ниже по склону — но штуцер все так же держал в руках, а не убрал на ремень за спину.

Седой занял позицию. Я видел, как он медленно опустился на колено за толстым стволом сосны и приложил «Холланд» к плечу. Солдат на правом фланге тоже добрался до места и тут же исчез — даже с двадцати шагов его силуэт терялся на фоне камней.

Фигуры впереди, наконец, замерли и на склоне вдруг стало так тихо, что выстрел прозвучал артиллерийским залпом. «Холланд» грохнул на всю гору, эхо покатилось вниз, и ему тут же отозвался второй штуцер.

Птица дернулась на ветке. Серые с белым перья полетели в разные стороны и закружились в воздухе. Седой попал, и попал хорошо: одно крыло обвисло, птица качнулась.

Но не упала. Голова, которая до этого почти лежала на груди, вскинулась — рывком, будто на пружине. Клюв раскрылся, и над горой разнесся визг: пронзительный, скрежещущий, от которого у меня заныли все зубы разом. Не птичий крик — скорее этот голос напоминал звук рвущегося железного листа.

Тварь дернулась, завалилась набок, соскользнула с ветки — и расправила крылья. Оба: раненое будто волочилось, выворачиваясь под Матерь знает каким углом, но все равно кое-как держало тело в воздухе — и оно неслось к нам, накрывая тенью поляну перед дубом.

Пальцекрыл был немаленькой машиной — но эта тварь оказалась крупнее.

— Огонь! — крикнул Рахметов. — Свалите ее!

Седой еще возился с затвором, но остальные штуцера заговорили хором. Пули щелкали по огромной крылатой фигуре — я видел, как от крыла отлетали перья, как на груди выступила кровь, но тварь не останавливалась. Она неслась вниз, набирая скорость и вращая головой на длинной шее из стороны в сторону, как будто выбирала, кого сожрать первым.

А потом перья встали дыбом.

Не все — только на крыльях и загривке. Вздернулись, как иглы дикобраза, и засияли бледно-голубым. Я едва успел завалиться набок, утягивая за собой Аскольда, как ледяные осколки хлестнули веером. Не крупные — с палец, может чуть больше — зато летели они быстро, как картечь. Застучали по камням, по стволам, со звоном чиркнули по чьему-то штуцеру. Солдата слева от меня отбросило — он завалился на спину, выронив оружие, и выругался так, что в другое время я бы непременно оценил словарный запас.

— Цел? — рявкнул Рахметов.

— Цел! — Солдат уже садился, ощупывая грудь. Шинель наверняка пробило насквозь, но крови я не увидел.

А тварь уже заходила на второй круг. Раненое крыло тянуло вправо, и летела она криво, заметно теряя высоту — но все еще летела, раскрывая полный острых зубов клюв и снова выцеливая добычу.

Крепкая — как и все таежные твари. А значит, лучше не ждать.

Я встал из-за камня в полный рост, потянулся к Основе — и пламя ожило под кожей, стекая к ладоням. Красные Плети хлестнули тварь снизу вверх, прямо в брюхо. Перья вспыхнули мгновенно, будто их облили бензином, птица дернулась в воздухе, заверещала — и этот крик был уже не грозно-скрежещущим, а каким-то захлебывающимся, мокрым. Крылья сложились, и белесая громадина рухнула на склон шагах в тридцати от нас, с хрустом ломая мелкие сосенки.

Я не стал дожидаться, пока она придет в себя — ударил сразу. Всадил Факел между распростертых крыльев, и во все стороны снова полетели горящие перья. Шея выгнулась дугой, клюв щелкнул в последний раз — и птица обмякла. Глаза — круглые, желтые и бешеные — еще следили за мной, не мигая, но аспект уже готовился покинуть огромное тело вместе с последними крупицами жизни.

А с ними уходило и время — его осталось всего ничего.

— Аскольд.

Парень стоял в трех шагах от меня. Бледный, с лихорадочно и жадно горящими глазами — видимо, уже знал, что сейчас будет. Знал, и поэтому боялся и хотел одновременно.

— Твой аспект, — тихо сказал я, — сегодня тебе повезло. Добивай.

Аскольд сглотнул. Посмотрел на тварь — огромную, дымящуюся, с опаленными перьями и раскрытым клювом, в котором блестели зубы. Потом на меня.

— Быстрее, — Я чуть возвысил голос и нахмурился. — Или не успеешь.

На мгновение показалось, что сейчас все и закончится. Что мальчишка сорвется, не выдержит, и освобожденная магия устремится ко мне — к тому, кто нанес последний удар.

Но Аскольд не подвел. Шагнул к птице, опустился на одно колен и скользнул ладонью к поясу. Нож блеснул в чуть подрагивающей руке, нащупал острием место, где под перьями еще бился пульс, и ударил. Точно, без замаха, уходя в плоть по самую рукоять.

Огромное тело птицы содрогнулось в последний раз, протяжно выдохнув что-то похожее на стон.

Аскольд не убрал руку. Держал нож, глядя, как на перьях сияют голубые искорки — и я видел, как дрогнули его пальцы. Аспект нашел нового хозяина, и во все стороны ударил холод — резкий и пронизывающий, почти не отличимый от пламени своей остротой. Остатки Льда потянулись от мертвой птицы к живому телу, и оно дернулось, как от удара.

— Держись, — проговорил я сквозь зубы, стискивая пальцами худые плечи под одеждой.

Не помогло. Аспекта было много — слишком мощная тварь, слишком щедрый подарок для еще не окрепшей Основы. Иней пополз по перчатке к запястью Аскольда и выше, забираясь под рукав бушлата. Пальцы разжались сами, но нож даже не сдвинулся — остался в птице.

— К черту! — выругался я, оттягивая назад неожиданно тяжелое и негнущееся тело. — Отпускай! Хватит, слышишь⁈

Кожа на лице Аскольда побелела, а волоски над губой встали и покрылись инеем. Глаза сверкнули ледяными искорками — и вдруг закатились. Когда он начал заваливаться набок, я едва успел подхватить, и на мгновение показалось, что я держу в руках не живого человека, а ледяную статую. Но дыхание — частое, хриплое — еще вырывалось из груди наружу и оставалось на моей перчатке белесым пятнышком изморози.

— Костер! — рявкнул я, снова разжигая огонь под кожей. — И ставьте палатку! Быстро!