Молот Пограничья. Книга VI

Глава 19

— А как по мне — пусть лучше бы и дальше морозило. — Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. — Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как-то.

И ведь действительно — неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку — с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды — а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.

Весна — или ее авангард — ударила с юга, и за каких-то три-четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.

Даже воздух изменился — из по-зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые

то тут, то там торчали из сугробов.

Середина февраля. Для Пограничья — слишком уж рано.

И дело даже не в погоде. Мороз отступил — и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким-то образом держала не только снег, но и людскую злобу — а теперь отпустила. Что-то назревало. Я пока не мог понять — что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…

В общем — ничего нового.

— Неправильно, — Я засунул руки в карманы пальто. — Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.

— Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.

— А как с разведкой? Бродит кто чужой?

— Всякое бывает. — Сокол пожал плечами. — Но если кого и поймаем, ваше сиятельство — он уж никому не расскажет.

Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.

Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад — самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.

Аскольд шел чуть позади. Молча — то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.

Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними — картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый — и явно не самодельный.

— Это что, пушка? — Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. — Вот там стоит?..

— Орудие, ваше сиятельство. — Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. — Трехдюймовое.

— Ты где его раздобыл?

— Где раздобыл — там уж нет, ваше сиятельство. — Сокол осторожно покосился на меня — и только потом позволил себе улыбнуться. — Но, смею вас заверить — все вполне законно… Почти.

Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.

— Хорошо. — Я развернулся к Соколу. — На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек — они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою — если придется.

Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя — но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними — и негромко спросил:

— Значит, будет?..

— Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.

Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку — махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал — видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.

— А это кого сюда черт принес? — Он прикрыл глаза ладонью от солнца. — Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.

Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины — гатчинский староста. Он явно спешил — шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.

— Доброго дня, ваше сиятельство! — Орехов остановился и перевел дух. — Матерь в помощь!

— И тебе доброго, Степан. — Я кивнул. — Чего пожаловал?

— Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.

Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему-то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал — и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.

— Вернется с большой дружиной и всех, кто князю Кострову кланялся, повесит. До единого.

Мы с Соколом переглянулись.

— Занятно, — проговорил я, сложив руки на груди. — И откуда такие слухи?

— Да я выяснил уже, ваше сиятельство. — Орехов понизил голос, хотя рядом, кроме нас с Соколом и Аскольдом, никого не было. — Приехали несколько человек на заработки. С неделю назад. Говорят, из Брянщины, но я-то чую — говор другой. Не иначе из столицы. Да и слишком уж здоровые для нашего брата, явно не на деревенских харчах такие морды наели. — Он показал руками кого-то примерно с меня ростом и комплекцией Горчакова — старшего, разумеется. — Высоченные, плечи — косая сажень. Такие обычно не к плугу с лопатой приучены.

И правда — занятно. Сложить два плюс два было несложно.

— Гридни, значит. — Я чуть наклонил голову. — И чего они?

— Да ничего. Работать толком не работают, только ходят, вынюхивают все, воду мутят. — Орехов нахмурился. — Мы уж с мужиками сами думали с ними потолковать, как положено. Но раз уж вы тут — решил доложить. Для порядка.

Я промолчал. Не стал задавать вопросов — просто посмотрел Орехову в глаза. Без злобы, без нажима, но так, что он выдержал от силы секунды три. Отвел взгляд, вздохнул и заговорил — уже другим тоном, без осторожности.

— Думаете — чего я донес, почему старым хозяевам служить не хочу? А того, ваше сиятельство, что мы в Гатчине люди простые, однако честь свою знаем. — Орехов расправил плечи и чуть приподнял подбородок. — Вы село не тронули, когда с дружиной пришли. По дворам не шастали, девок не таскали. Всю зиму кормили, будто своих. И с вольниками порядок навели — они теперь сидят тише воды, ниже травы. Вот мы и рассудили с мужиками, что пусть хоть чего случится, а под Зубовыми ходить больше не станем. Вы наш князь — и все тут!

Последние слова Орехов выговорил громко, на одном дыхании — и тут же замолк, будто сам испугался собственной смелости. Но стоял прямо, не пятился.

Все это мало походило на вассальную клятву — для нее деревенский староста не вышел ни титулом, ни происхождением. И даже гриднем не был, так что на присягу его сбивчивая и горячая речь тоже не тянула… Зато по факту именно ей и оказалась. Всего несколько слов значили куда больше, чем поклоны и подобострастие.

Орехов вполне мог выдать годуновской шушере все, что знал о дружине и укреплениях в Гатчине — а знал он, вероятно, немало. Однако выбрал рассказать мне.

— Ну, убедительно. — Я улыбнулся и указал взглядом на машину вдалеке. — Ладно, Степан, давай-ка прокатимся. Покажешь, где там эти твои… провокаторы.

Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же — чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.

Внедорожник мы оставили за пару улиц — в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась — но и не без лишнего шума.

— Вот там они, ваше сиятельство. — Орехов вытянул руку вперед. — А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…

Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного — разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день-два.

— Давай-ка на задний двор. — Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. — Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.

Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.

Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое — больше мы брать не стали.

Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой — густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.

— Мать… — выдохнул он, вытыращившись. — Да откуда ж ты тут?..

Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть — не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.

Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.

— Ну, вот тебе и секретная операция, — вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: — Всем лежать! Мордой в пол — или спалю!

В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе — карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком-то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра — поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.

Первого я свалил подножкой, прежде чем тот успел добежать до окна. Второго снес Сокол. Просто ткнул в живот прикладом штуцера — молча, без замаха. Двоих скрутили гридни, повалив на пол и прижав коленями. Но пятый — чернявый и жилистый — скользнул мимо печки, метнулся к задней двери и выскочил в сарай. Я рванул следом, но с улицы услышал не топот, а возню и короткий вскрик.

Когда я вышел на задний двор, Аскольд уже сидел верхом на беглеце, вдавив того лицом в сугроб и заламывая руки за спину. Чернявый дергался, но без толку — парень держал крепко.

— Славно. — Я развернулся. — Давайте сюда остальных.

Их вывели через пару минут. Уже связанных, помятых, кто-то даже с разбитой физиономией — Сокол с гриднями работали без особых церемоний. Выстроили в ряд у забора пятерых, а потом вытащили и того, которого я уложил в сенях. После купания в снегу он кое-как пришел в себя, но стоял нетвердо, держась за челюсть и бросая на меня мутные взгляды.

Гридни. Тут Орехов не ошибся. Молодые, крепкие, стриженые — и руки такие, какие бывают у тех, кто привык к оружию, а не к плугу. Впрочем, один в общую картину все-таки не вписывался: худощавый, сутулый, лет сорока с небольшим, с бегающими мелкими глазками, которые метались от меня к Соколу, от Сокола к гридням и обратно. Он даже стоял чуть поодаль от остальных — видимо, сказывалась привычка работать в одиночку.

Наверняка старший в группе. То ли из егерей, то ли охотник, единственный настоящий разведчик, а остальные — так…

— Шпионы, значит. — Я развернулся к Соколу. — Плохо работаете, господин фельдфебель. Как так вышло, что у тебя по селу неделю бродят мутные личности, а ты узнаешь последним — и не от своих людей, а от старосты?

— Виноват, ваше сиятельство. — Сокол вздохнул и опустил голову. — Исправлюсь.

— Исправляйся. Патрули удвоить. Пустые избы проверить — все до единой. Всех пришлых — на карандаш. Отвечаешь лично. — Я для пущей убедительности даже погрозил пальцем. — Понял?

— Так точно.

Один из гридней кашлянул.

— Ваше сиятельство… а с этими-то что делать?

— Повесить, — буркнул Аскольд. — И дело с концом. Чтобы другим неповадно было.

— Какой кровожадный юноша. — Я усмехнулся. — Должен сказать, мысль неплохая. И даже вполне разумная, но раз уж его сиятельство Федор Борисович столь любезно решил предоставить нам своих людей для допроса — глупо будет не воспользоваться такой возможностью. — Я посмотрел на худощавого с крысиными глазками, и тот отвел взгляд. — Грузите их в машину. И везите в Гром-камень — дома с ними потолкуем.

— А вы куда, Игорь Данилович? — Аскольд стряхнул снег с колен. — Здесь пока останетесь?

— Нет, — вздохнул я. — Загляну к твоему отцу. Хочу узнать, как у него дела с Руевитом. Боюсь, волот понадобится нам куда раньше, чем я думал.