Молот Пограничья. Книга VI

Глава 23

Второй внедорожник подъехал прежде, чем я успел опустить ногу на покрытый ледяной коркой асфальт. За стеклом в тусклом свете фонаря мелькнуло лицо Аскольда — бледное и сосредоточенное, будто высеченное из мрамора — и машина остановились сзади. Почти вплотную, бампер в бампер. Двигатели смолкли почти одновременно, и со всех сторон тут же навалилась тишина.

Ночь выдалась безветренная — из тех, что на Пограничье бывают нечасто, особенно зимой — однако любителей прогуляться в такой час поблизости ожидаемо не нашлось. Набережная будто вымерла, и только где-то напротив казармы неторопливо брела одинокая фигура — то ли караульный, то ли офицер, которому не спалось

Впрочем, ему не из-за чего было беспокоиться: крепость надежно прикрывала город со стороны Ладоги. Башни терялись в темноте, почти сливаясь с затянутым тяжелыми тучами небом, но прожектора выдавали очертания. Дозорные не спали: пятна света без спешки ползли вдоль кромки леса на том берегу.

К счастью, вояки смотрели не в нашу сторону.

— Прошу на выход, судари, — проговрил я, распахивая дверцу. — Преступление против короны само себя не совершит.

Шутка вышла так себе. Усмехнулся только Жихарь — и тот, пожалуй, скорее из вежливости. Аскольд нервно поморщился, но так ничего и не сказал — только поправил ремень штуцера и первым шагнул на тротуар. Василий с Рамилем, облаченные в тяжелые кирасы, застыли в молчаливом ожидании, а Галка просто растворилась в темноте. Мгновение назад она была в машине — а теперь уже стояла чуть в стороне, у фонарного столба, приглядываясь к светящимся окнам на втором этаже.

Сокол вылез последним, не торопясь и с таким видом, будто мы приехали на званый ужин, а не совершить то, за что можно было запросто загреметь на каторгу на веки вечные.

Итого семеро, считая меня — не самая грозная сила. На дело пошли не лучшие бойцы, а те, кто ради меня готов рискнуть не только головой, но и достоинством. В том числе и титулом аристократа.

Мы с Горчаковым честно пытались уговорить Аскольда не рисковать. Чуть ли не целый час, на два голоса — и без единого шанса на успех. Парень не только набрался магических сил, но и упрямством превзошел даже отца, и задержать его в Гром-камне, пожалуй, смогла бы разве что стальная цепь — да и ту он, скорее всего, порвал бы.

Я все еще хмурился — но, признаться, больше для вида. Случись что, Одаренный четвертого ранга с аспектом Льда точно не будет лишним.

Здание Таежного приказа стояло перед нами — двухэтажное, каменное, с тяжелым крыльцом и двумя фонарями по бокам входа. Днем здесь толклись вольники с мешками добычи, чиновники, солдаты, а время от времени снаружи появлялся даже сам барон Шмидт собственной персоной — но сейчас, ночью, окна второго этажа горели тусклым желтоватым светом, а на первом было темно.

Я поднялся по крыльцу, стараясь ступать ровно и уверенно, но остальные за спиной оглядывались, как воры. Рамиль звякнул броней, Василий задел плечом перила и выругался себе под нос — больше виновато, чем рассерженно… Впрочем, какая разница? Уже скоро о наших прегрешениях будет знать не только весь город, но и столица.

Я постучал. Долго ждать не пришлось — за дверью послышались шаги, и щелкнул засов.

— Ваше сиятельство?

Дежурный урядник — молодой, бледный, в расстегнутом кителе — уставился на меня так, будто увидел призрака. И тут же побледнел еще сильнее, когда в лоб ему уткнулось дуло отцовского револьвера.

Я мог бы использовать магию — но так нагляднее.

— Прошу вас, сударь, обойдемся без шума, — сказал я мягко, почти извиняющимся тоном. — Меньше всего на свете мы желаем кого-то искалечить.

Урядник открыл рот, закрыл, открыл снова — и попятился, подняв руки. Сокол и Жихарь вошли за мной — один подхватил парня за локоть, другой тут же избавил его от портупеи с кобурой. Через минуту бедняга уже сидел на лавке напротив входа, связанный и с кляпом во рту. И, судя по лицу, до сих пор не мог поверить в происходящее.

— Не туго? — осведомился Сокол, проверяя узлы. — Если что, развяжут через час-другой. А может, и раньше.

Я оставил Василия присматривать за пленником и двинулся по лестнице наверх. Остальные шагали следом. Аккуратно, стараясь не скрипеть ветхими ступенями — может, поэтому мы и добрались до конторских помещений, не переполошив всех и вся.

На втором этаже работа еще кипела. Тайга стала щедрой на добычу — даже зимой вольники вовсю бродили по лесу за мостом, и жив-камней, кресбулата и прочих трофеев набиралось столько, что конторским порой приходилось засиживаться допоздна. За столами устроились четверо — двое строчили в гроссбухах, один взвешивал что-то на аптекарских весах, а последний возился с бумагами у шкафа.

— Добрый вечер, судари! — Я поднял руку с револьвером повыше, чтобы все точно заметили, — прошу не беспокоиться. Мы ненадолго.

Не знаю, что удивило местных больше. То ли люди с оружием за моей спиной, то ли сам факт, что князь Костров, спаситель города и живая легенда Пограничья, заявился в Таежный приказ среди ночи — да еще и с явно не самыми порядочными намерениями. Один из писарей — круглолицый мужик с засученными рукавами — выронил перо. Тот, что у стоял у шкафа, развернулся, попятился в сторону и нащупал за спиной дверную ручку.

Но прежде, чем он успел исчезнуть, из-за двери вылетел начальник.

Барон Шмидт оказался именно таким, каким я его и запомнил по прошлым визитам: невысокий, взъерошенный, в очках — только без обычной казенной невозмутимости. Волосы торчали дыбом, словно он только что отчаянно чесал голову, а щеки пылали красными пятнами.

— Ваше сиятельство, что вы себе позволяете⁈ — Шмидт метнулся к телефону на столе. — Это произвол! Я сейчас же…

Я щелкнул пальцами, и аппарат вспыхнул. Пластина с цифрами оплавилась, трубка выгнулась, нагреваясь, а от провода осталась дымящаяся нитка. Шмидт отдернул руку.

— Прошу, не делайте глупостей, судари! — Я повысил голос, чтобы услышали все — и в этой комнате, и за стеной, если там остался еще кто-то. — Я не собираюсь здесь задерживаться. Уже скоро мы покинем вас, и тогда бегите докладывать куда и кому душе угодно.

Шмидт попятился к стене, прижимая к груди стопку бумаг, которые успел схватить со стола. Писари не двигались. Тот, что ронял перо, так и не подобрал его — сидел с открытым ртом и глядел, как я командую налетом, орудуя стволом револьвера, как дирижерской палочкой.

Я повернулся к Жихарю.

— Останься здесь. Проследи, чтобы никто не отправился погулять. Но веди себя достойно — мы же не какие-нибудь головорезы.

Жихарь кивнул, снял штуцер с плеча и устроился у стены. Выглядел он при этом так, будто ему поручили не караулить чиновников, а выстоять целую ночь в дозоре — но возражать, конечно же, не стал.

А мы двинулись дальше — ко входу в хранилище, святая святых Таежного приказа. Коридор, железная решетка, за ней — лестница наверх. Открыл я, разумеется, без ключа: коснулся пальцами, и огненные прожилки разбежались по чугуну. Замок разошелся на две половины и со звоном упал на пол.

Я не раз наведывался сюда по делам, но на третьем этаже оказался впервые. Его, в отличие от нижних, не ремонтировали еще чуть ли не с прошлого века. Голые каменные стены, низкий потолок, запах сырости, старого дерева — никакой конторской мишуры.

Впрочем, необходимое тут все же имелось: когда я свернул в коридор направо, впереди показалась массивная дверь из железа. Перед которой, как и положено, стояли двое солдат из гарнизона.

Оба вскинули штуцера — одновременно, но без особой уверенности. Я поднял руку, и стволы оплавились, загибаясь книзу раскаленным металлом.

— Прошу, судари, ни к чему геройствовать. — Я остановился в трех шагах. — Все, что за этой дверью, принадлежит короне. А жизнь — ваша. И не стоит рисковать ею без надобности.

Рядовой — совсем юный, с едва заметным пушком на щеках — нахмурился, но дергаться не стал. Осторожно опустил изуродованный штуцер на пол и, выпрямившись, поднял руки вверх. Видимо, благоразумно рассудив, что долг службы не подразумевает необходимости драться с Одаренным, враги которого обычно не заживаются на белом свете.

Однако второй, усатый мужик с унтер-офицерскими погонами и тяжелым упрямым лицом, шагнул мне навстречу. С обреченным видом, явно не надеясь даже задержать столь грозного противника — но все-таки замахнулся прикладом.

Не попал. Я отвел оружие в сторону и ударил унтера под дых — коротко, без замаха. Тот охнул и осел на колени, вцепившись в живот.

— Похвальная отвага. — Я наклонился к нему и легонько потрепал по плечу. — Как только освободитесь от военной службы — а это, полагаю, после сегодняшнего случится весьма скоро — непременно обратитесь к моему дяде. Нам в дружине нужны такие люди.

Унтер поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде в равной степени смешалось удивление, недоверие и что-то похожее на восторг. А со стороны рядового вдруг послышалось обиженное сопение — однако демонстрировать мужество было уже слишком поздно.

С дверью пришлось повозиться подольше, чем с людьми — она не только оказалась куда толще и тяжелее решетки, но еще и была заперта на два замка сразу. Я не стал выцеливать хитрые механизмы, скрытые под пластинами — просто расплавил петли. Первородное пламя сработало не хуже лазерного резака и прошло сквозь металл, как нож сквозь масло. Сталь раскалилась докрасна, дверь с жалобным стоном брызнула искрами, повисла на нижней петле, а потом и вовсе рухнула на пол, громыхнув так, что зазвенело в ушах.

— Прошу за мной, судари… и сударыня. — Я поправил лацканы пальто и улыбнулся Галке. — Осталось совсем немного.

За дверью нас ожидал сейф. Стальной, приземистый и такой тяжелый и громоздкий, что он давным-давно врос в каменный пол. Только металл, никаких чар. К счастью — иначе пришлось бы тащить сюда Воскресенского. Или Борменталя — тот наверняка бы не отказался, даже рискуя карьерой ученого.

Я опустился на корточки и коснулся сейфа обеими ладонями. Сталь покраснела, потом побелела, потекла, и где-то через полминуты я отделил и отставил в сторону дверцу — здоровенную, в два пальца толщиной. Внутри на нижней полке лежали знакомые мешочки с золотом и пачки ассигнаций. Много — видимо, богатство копилось тут чуть ли не целый месяц.

— Ничего себе… — Аскольд шумно выдохнул через нос. — Тут тысяч на пятьдесят будет, не меньше.

— Нашел чему удивляться, — отозвался насмешливый голос. — Бумажки какие-то… Я-то думала — патроны. Или хотя бы сахар.

Я молча улыбнулся. Галка прожила на Пограничье уже не один месяц, но почему-то до сих пор так и не привыкла к мысли, что в мире людей… обычных, нормальных людей, а не таежных бродяг, которые ездят верхом на огнедышащих ящерах, есть такая штука, как деньги. И что клочок бумаги с портретом давно усопшего государя может стоить куда больше пары банок тушенки, револьвера или ножа из отличной стали.

Зато остальные наверняка уже успели подумать, что можно прихватить из сейфа побольше — раз уж все равно и так устроили налет на государеву контору.

— Отставить, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы пришли не грабить отечество, а лишь взять взаймы. То, что непременно вернем на место.

Я потянулся к верхней полке, достал коробочку, и стенки сейфа озарило свечение — теплое, живое, с оранжево-желтым отливом. Жив-камень слишком много времени провел рядом со мной, и аспект Огня еще не успел развеяться — сиял точно так же, как пару недель назад, когда я принес сюда сокровище, добытое в вотчине Зубовых.

— Ваше сиятельство… откуда вы знали, что он все еще здесь? — Сокол смотрел на жив-камень, а потом на меня — выжидающе прищурившись. — Его могли давно отправить в Москву.

Я усмехнулся себе под нос, но ничего не ответил. Незачем без надобности разглашать тайны — особенно такие незамысловатые, как мелкий чиновник в Приказе, падкий на деньги. Который, собственно, и поведал, что жив-камень пока остается в Орешке. То ли император решил, что такому сокровищу безопаснее здесь, подальше от загребущих лап столичных князей, то ли имел намерение усилить гарнизон крепости.

Пути государя неисповедимы — но хорошо, что на этот раз они сработали мне на руку.

Я убрал жив-камень за пазуху, и Основа откликнулась на прикосновение, потянувшись к нему, как к родному.

— Вот, пожалуй, и все. — Я поднялся на ноги. — Пора откланяться. Боюсь, кто-нибудь в казарме уже сообразил, что мы приехали не просто пройтись вдоль набережной среди ночи.

Мы направились обратно — мимо солдат, мимо опрокинутой двери, через решетку. В зале на втором этаже Жихарь все так же подпирал стену, и, судя по лицу, последние десять минут дались ему тяжелее любого боя.

— Еще раз извиняюсь за предоставленные неудобства, ваше благородие, — сказал я Шмидту, который так и маячил где-то у двери в кабинет, прижимая к груди бумаги. — Можете продолжать работу. Клянусь, больше мы вас не потревожим.

— Вы… — Шмидт трясущейся рукой поправил очки, которые за мое отсутствие успели сползти на самый кончик вспотевшего носа. — Вы ответите за это, ваше сиятельство!

— Непременно, — согласился я. — Но, смею надеяться, все же не сегодня.

Однако моим надеждам все же не суждено было сбыться. Когда мы вышли на улицу, по пути прихватив на первом этаже Василия, нас уже ждали.

Я почувствовал это даже раньше, чем увидел солдат, спрятавшихся за машинами. Человек десять, не больше — и ни один не горел желанием стрелять. Урусов мялся где-то на заднем плане в расстегнутой шинели и выглядел так, будто с искренним удовольствием оказался бы сейчас где угодно — лишь бы подальше от набережной и Таежного приказал.

Но тот, кто привел их сюда, стоял неподвижно, как скала. Прямо напротив крыльца, в десяти шагах от ближайшего внедорожника — без трости, скособочившись. Орлов явно собирался в спешке, раз уж предпочел сапогам валенки, а пальто надел прямо поверх исподнего.

Но его единственный глаз горел так, будто под изуродованным ожогами черепом скрывалось что-то вроде плазменной пушки Пальцекрыла, уже нацеленное и готовое прожечь меня насквозь.

— На этот раз вы зашли слишком далеко, ваше сиятельство! — Орлов шагнул мне навстречу. Едва не споткнулся — нога подвела — но все же устоял. — Такого я не потерплю — даже от вас!

Я не стал даже пытаться придумывать отговорки — жив-камень за пазухой фонил так, что Одаренный ранга его сиятельства почувствовал бы и с сотни шагов. Даже если вдруг по какой-то причине еще не догадался, зачем я мог пожаловать в Таежный приказ посреди ночи.

Где-то за спиной Орлова нервно лязгнул затвор штуцера, и я краем глаза заметил, как Рамиль опустил ладонь на кобуру с револьвером. Неторопливо, без суеты — но весьма многозначительно.

— С этим я при всем желании не могу поспорить, Павел Валентинович, — вздохнул я, — И прекрасно понимаю, что вы обязаны воспрепятствовать… Или хотя бы попытаться. Если это и правда необходимо — я могу прямо сейчас раскидать вас по набережной вместе с полковником и остальными. Хотелось бы, впрочем, обойтись без этого — ведь кто-то непременно пострадает.

— Матерь милосердная, — Орлов выдохнул, и в его единственном глазу мелькнула… Нет, не ярость и даже не удивление — что-то другое. — Вы сумасшедший.

— Возможно.

— Даже если вы сейчас уйдете — я буду вынужден доложить в Москву!

— Не сомневаюсь. — Я пожал плечами. — Только это будет не так просто сделать. Мы свалили пару телеграфных столбов по дороге.

— Проклятье… — Орлов стиснул зубы. — Я отправлю гонца. Сейчас же, немедленно, и тогда…

— Разумеется, Павел Валентинович. Разумеется. — Я демонстративно поднял руки и сделал шаг вперед. Не торопясь, без угрозы, без волны Дара, которая была бы куда убедительнее тысячи слов — и продолжил уже тише, почти шепотом. — Поймите, я вовсе не жду, что вы не исполните свой долг ради нашей дружбы. Делайте, что следует — сейчас это уже неважно. Завтра к ночи я буду или народным героем, или покойником.

Тишина повисла между нами — тяжелая, как перед боем, когда магия уже горит на кончиках пальцев, но никто еще не решился ударить. Орлов смотрел на меня, я — на него, и Урусов с десятком солдат за его спиной были не более чем декорацией — молчаливой и бесправной. Все решалось здесь, между нами. Двумя людьми, из которых один еще мог сделать выбор.

А второй — уже сделал.

Орлов отступил на шаг, припав на искалеченную ногу. Убрал руки в карманы пальто и посмотрел на меня — долго, не мигая.

— Действуйте, князь, — проговорил он. И уже совсем тихо, одними губами добавил: — И да поможет вам Матерь.