Молот Пограничья. Книга VI

Глава 25

Забор я даже не заметил — только хрустнуло под огромным металлическим сапогом, и Святогор уже шагал через чей-то двор, размазывая в кашу подтаявший снег. По левую руку гулко лязгал Тринадцатый, подсвеченный лунным серебром. Все еще косолапо, но на удивление бодро — чуть ли не быстрее меня. Похоже, Сокол все-таки нашел с машиной общий язык.

Справа двигался Руевит. Гигантская фигура мелькнула на фоне темного неба — угловатая, плечистая, с крохотной человеческой головой. Горчаков, как и прежде, решил обойтись без шлема. То ли доверял своим немолодым глазам больше, чем чарам, то ли Воскресенский с Катей так и не сумели восстановить магию.

Впрочем, я не переживал: отсутствие части брони Руевит с лихвой компенсировал щитом — огромным, сделанным из крыши разбитого внедорожника. Выглядела конструкция уродливо, но работу свою должна была выполнить, особенно после того, как я наспех наклепал на деталь еще три слоя железа.

Руевит нырнул за дом — и оттуда раздался треск, а за ним встревоженное конское ржание. Похоже, Горчаков решил пройти через сарай напрямик.

Где-то впереди во дворе мелькнула рыжая макушка. Жихарь не вытерпел и увел своих вперед — поскорее занять укрытия, чтобы без надобности не подставляться под выстрелы. Зато Рамиля и Василия с дядей чужие штуцера, похоже, не смущали несколько — они бряцали доспехами за моей спиной и никуда не спешили.

Шума мы наделали изрядно, но пока никто не стрелял. Село будто вымерло — ни огонька в окнах, ни голоса, ни собачьего лая. Только скрип снега под сапогами и размеренный лязг волотов. И я уже даже всерьез начал опасаться, что веду людей прямиком в засаду, когда наткнулся на первое тело.

Плечистый парень в черной теплой куртке с годуновским шевроном лежал на истоптанном снегу, раскинув руки и уставившись в небо остекленевшим взглядом. Рука до сих пор сжимала револьвер — достал, но воспользоваться не успел — а горло было перерезано от уха до уха, чисто и аккуратно, как бритвой. Следов рядом я не увидел — только подмерзшее темное пятно крови вокруг головы.

Второй гридень валялся ничком шагах в двадцати, у чьей-то калитки — этот даже не потянулся за оружием. Третий нашелся дальше по улице, прислоненный к забору так аккуратно, что издалека можно его было принять за уснувшего на посту часового.

Галку даже не пришлось просить расчистить нам дорогу — сама решила прогуляться по северной окраине. Две минуты, три трупа. Не так уж мало, учитывая обстоятельства.

Мы шагали через Елизаветино, лязгая металлом. Рахметов со своими уже ушел на восток, к дороге — сорок пять солдат, несколько молодых офицеров. Их я не стал гнать на штурм — отправил к укреплениям на въезде в село. Выдать пару залпов, ударить в штыки и захватить орудия с картечницами.

Сокол с гатчинскими оттянулся левее — прикрывать фланг и поддержать Рахметова, если придется. Мы с Горчаковым взяли курс прямо на детинец, а Друцкие со своими бойцами уже ушли к западу, чтобы потом ударить с тыла.

И как раз им-то и не повезло.

Где-то совсем близко — через улицу или две — раздались крики, а потом громыхнул выстрел. Эхо не успело стихнуть, а ему уже ответил залп штуцеров. Потом картечница — нервно, захлебываясь, будто стрелок давил на гашетку от страха и лупил чуть ли не вслепую.

Похоже, Годунов кое-что смыслил в военном деле. Готовясь к маршу на Гатчину, он все же подумал и об обороне — поставил укрепления не только на окраинах, но и в самом селе. Если не у каждой избы, то уж точно на перекрестках дорог, ведущих к детинцу. Местных гридней застали врасплох — однако сдаваться они явно не спешили

— Друцких прижали! — крикнул я, и голос Святогора прокатился над крышами. — Надо бы помочь их сиятельствам!

— Непременно поможем! — отозвался Горчаков откуда-то справа. Голос загудел из-под нагрудных пластин Руевита — глухо, мощно, как из бочки. — За мной!

Я тоже не отставал — рванул на шум напрямик. Свалил забор, прогрохотал броней через сад и на полном ходу вломился стену ветхого сарая. Раздался треск, и во все стороны полетели щепки, пыль и перья. Обломки досок глухо стучали по броне, вокруг с воплями метались куры, и только петух, похоже, нисколько не испугался. Он расправил крылья, разом став втрое больше, и с громким боевым кличем бросился на Святогора, явно намереваясь как следует клюнуть его куда-нибудь чуть ниже колена.

Но не успел — Аскольд, как и положено настоящему оруженосцу, считал своим долгом защищать меня от любой, даже столько незначительной угрозы.

— А ну кыш! — рявкнул он, бросаясь вперед. — Пошел вон отсюда!

От пинка армейского ботинка петух отлетел, как футбольный мяч, и с недовольным кудахтаньем взмыл под крышу курятника — а я уже шагал вперед.

Прямо сквозь чьи-то сени. Святогор вывалился из дома на улицу, по пути раскрошив крыльцо, и по броне тут же застучали пули. Аскольд первым заметил угрозу. Швырнул заклинание, и ледяная вспышка озарила фигуры, бегущие откуда-то со стороны дороги на Гатчину. То ли подкрепление к перекрестку, то ли дозорные, поднятые по тревоге. Человек десять, может, чуть больше — они имели глупость выйти на открытое место.

И тут же поплатились.

Я перебросил клинок в левую руку, нащупал гашетку, и картечница затрещала, выплевывая гильзы. Трое или четверо упали сразу, остальные бросились в стороны — но уйти не успели. Чары Святогора заботливо подсветили силуэты, превращая их в бегущие мишени. Магия видела даже тех, кто прятался за заборами и сараями — не хуже тепловизора, до которого местным технологиям оставалось еще полвека. Алые контуры метались среди построек, и каждый раз, когда один из них замирал на мгновение, я давил на гашетку.

Несколько секунд — и улица опустела. Кто-то лежал на снегу, кто-то успел убраться, и лишь дымок от последней очереди таял в морозном воздухе. Здесь сражаться было уже не с кем — только вдалеке, над темными крышами домов в центре Елизаветино, возвышался детинец. И на его башне, подсвеченной отблесками то ли прожектора, то ли пожара, трепыхалось знамя — уже не зубовское. Его сиятельство Федор Борисович явно не стеснялся заявить, кто тут на самом деле хозяин: сине-желтое полотнище сменилось на продольное двухцветное, с той самой птичьей лапой.

И отсюда почему-то казалось, что годуновская курица держит свою саблю уже не так уверенно, как раньше.

Но туда еще предстояло добраться. А пока — разве что слегка подсветить будущую цель.

Пушка из пасти Пальцекрыла взвыла, набирая мощность. Жив-камень в груди Святогора отозвался глухим гулом, и я почувствовал, как энергия хлынула по металлическому плечу. Первый заряд ушел чуть выше — немудрено с такого расстояния — зато второй угодил прямиком в башенку, и верхушка кладки с грохотом разлетелась каменными брызгами. Знамя с птичьей лапой покосилось, повиснув на обломке древка, полыхнуло и в детинце вдруг стало куда светлее, чем полагается в такую ночь.

Если его сиятельство Федор Борисович и спал до этого — сейчас точно проснулся.

Мы шли на помощь Друцким, и там, где из окон гремели штуцера годуновских гридней, крыши тут же вспыхивали. Мокрая от снега дранка занималась плохо, и огонь только гулял по ней сверху, не решаясь взяться за стропила, но дыма хватало, и в его пелене мелькали тени: свои и чужие, живые — и уже нет.

Откуда-то слева раздался рык — низкий, утробный, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Вулкан мелькнул оранжевой искрой между домами, кто-то закричал — но крик тут же оборвался хрипом. Выстрел, второй — пуля высекла из шкуры огневолка сноп искр, будто ударила в наковальню, но тот даже не сбился с шага. Только засиял еще ярче, рванул прочь — и забор позади него вдруг вспыхнул, как промасленная ветошь.

Я даже не стал провожать Вулкана взглядом. Ему ничего не грозило — подаренная Тайгой меховая броня держала пулю не хуже доспехов из кресбулата.

Аскольд отстал на пару шагов, но тут же нагнал, придерживая звякающие ленты с патронами, а за ним из дыма с лязком показались Рамиль, Василий и дядя — три угловатые фигуры, уже успевшие сменить штуцера на меч и секиры.

Перекресток открылся, как развороченная рана. Мешки с землей, сложенные в полукруг, уже горели, но оттуда сердито стрекотала картечница и огрызались стрелки. На снегу остались два или три тела — видимо, рванули на приступ, но так и не добрались. Самих Друцких я не видел: они то ли отошли, то ли залегли где-то за сугробами на обочине улицы и ждали, пока мы придем на выручку.

И мы пришли.

— За мной! — крикнул я, поднимая гигантский меч и снова устремляясь вперед.

Но Горчаков меня опередил. Руевит вывалился из-за углового дома, сломав забор плечом, и попер через перекресток, выставив перед собой щит и чуть пригнувшись, будто шел против ветра. За его широкой спиной прятались ижорские гридни — десяток, может, полтора — и лишь изредка высовывались, чтобы выстрелить в ответ.

Картечница на мгновение смолкла, но тут же нашла новую цель. Пули забарабанили по металлу, со звоном высекая искры, но Горчакова было не остановить. С каждым шагом укрепления становились все ближе — старик шел, как тяжелый штурмовой танк.

И вдруг замер.

Его щит вспыхнул, объятый пламенем. Не просто огнем — ударной мощью аспекта, от которого воздух загустел и вздрогнул. Заклинание еще не успело догореть, а из-за укреплений уже летело следующее. Второе, третье — залпом, без паузы, как бьет хороший стрелок, не опуская штуцера.

Горыныч. Я успел увидеть змеиные пасти в огне — и каждая норовила вгрызться в металл. Где-то за мешками засел Одаренный. Не сам Годунов, но кто-то немногим слабее — крепкий первый ранг. Огонь рвал самодельный щит, и металл стонал, сминаясь и расходясь трещинами.

— Осторожнее! — Я навел пушку Пальцекрыла и выстрелил. — Все — огонь по укреплениям!

Заряд прошел над мешками и угодил во что-то за ними. Грохнуло так, что даже Святогор качнулся от ударной волны. Ящик с боеприпасами — или с чем-то посерьезнее: огненный столб ударил вверх, и в его свете мелькнули человеческие фигурки, взлетая в воздух изломанными деревянными куклами. Такое не пережить, будь ты хоть Магистром с магическим щитом.

Одаренный больше не отвечал магией — но дело свое он сделал.

Щит со звоном выпал из огромной руки — искореженный, оплавленный, от которого остался только каркас. А Руевит обмяк, будто из него разом выдернули все провода и трубки. Огромная фигура покачнулась, подалась вперед и застыла — не упала, но замерла, как памятник на площади.

— Отец!

Аскольд сорвался раньше, чем я успел его остановить. Побежал напролом через дорогу — мимо дымящихся обломков, мимо тел, по грязному снегу, перемешанному с землей.

— Стой! Не лезь! — рявкнул я и прогрохотал следом, на ходу расстреливая остатки ленты по копошащимся где-то за остатками укреплений силуэтам.

Когда я подошел, Аскольд уже забрался на колено Руевита и вцепился в пластину кирасы, будто собираясь оторвать ее голыми руками. И, судя по тому, как скрипнул металл — вполне мог.

Волот стоял неподвижно, и на его груди дымилась оплавленная дыра. Жив-камень еще пульсировал под броней, но чары потухли, и огромные стальные руки повисли вдоль туловища. На мгновение показалось, что Горчаков тоже мертв, но косматая голова вдруг зашевелилась, а с губ сорвался едва слышный стон.

— Отец! — выдохнул Аскольд. — Отец, что с тобой⁈

— Живой, — прохрипел Горчаков. И даже попытался улыбнуться. — Эту консервную банку не так уж легко вскрыть.

Чужая магия пробила пластину на груди, но до тела не достала — рассеялась где-то в металлических внутренностях, среди деталей и сочленений. Однако вся боль, которую не могла ощутить сталь, досталась хрупкой человеческой плоти. Горчаков будто разом постарел еще на десяток лет, лицо побелело, а из уголка рта струилась тонкая алая ниточка — видимо, один из Горынычей ударил сильнее остальных, и что-то внутри старика лопнуло.

— Ничего, мальчишки. Ничего. — Горчаков перевел взгляд с Аскольда на меня, а потом обратно — медленно, словно даже движения глаз стоили ему немалых усилий. — Еще поскрипит старый дуб… Только сегодня уж продолжайте сами, ладно?

Даже сейчас старик куда больше беспокоился о ходе боя, чем о собственной участи. И как бы мне ни хотелось сейчас остаться рядом, заняться раненым могли и другие — а нас с Аскольдом ждал детинец.

— Продолжить? Это мы с радостью, Ольгерд Святославович, — оскалился я. И уже разворачиваясь обратно к дороге, рявкнул во всю мощь: — За мной, судари! Пора навестить хозяев.

За спиной Руевита из сугроба поднялись две фигуры, закованные в доспехи из кресбулата. Отец и сын — невысокие, широкие, будто сказочные гномы, только со штуцерами вместо кирок. Младший Друцкий на ходу вытирал кровь с рассеченной скулы — аспект Жизни затягивал рану, и парень даже не морщился.

— Я займусь Ольгердом Святославовичем! — крикнул он мне вслед. — А вы… Задайте им как следует, судари!

Мы шагали к детинцу, и сопротивление таяло. Местные гридни отступали вверх по склону, к стенам, лишь изредка огрызаясь из-за углов домов, из окон и с чердаков. Юркие темные фигуры стреляли и тут же бежали, потому что оставаться на месте означало умереть. Но уйти успевали немногие — картечница Святогора била без промаха, пожирая заряженную Аскольдом ленту, и с каждым ее рывком на руке один подсвеченный чарами силуэт падал и растворялся в сером полумраке.

Где-то левее, за домами, слышался голос Жихаря — короткие, злые команды. Гридни рассыпались по дворам, выкуривая из щелей остатки годуновского воинства. Работали аккуратно, как я и велел — чтобы ненароком не зацепить кого-то из жителей и не подставиться самим. Шли цепью, понемногу стягиваясь ко мне со всех сторон — в конце концов, цель у нас была на всех одна.

Дойти до детинца. Пробиться внутрь. И вытрясти душу из Годунова и Зубова.

Впереди дома стояли плотнее — мы подступали к центру Елизаветино и деревянные избы уступали место постройкам посолиднее и побогаче. Которые лишились дворов и заборов, зато сами сдвинулись к дороге и нависали над ней сплошными каменными или кирпичными стенами — так, что ветер уже не мог разогнать скопившуюся над улицей серую пелену.

— Ваше сиятельство!

Из дыма появилась знакомая фигура. Иван был покрыт копотью и ссадинами и где-то потерял куртку — видимо, сбросил, чтобы не сгореть заживо. От левого рукава рубахи остались одни лохмотья, и прямо поверх обожженного плеча белел наспех намотанный бинт, но глаза смотрели шально и зло, а руки крепко держали штуцер — уходить с поля боя парень явно не спешил.

— Там картечница с чердака садит! — прорычал он сквозь зубы. — В доме засели намертво, собаки такие — не пройти! Надо бы их выкурить.

— Сейчас разберемся, — пообещал я.

И снова загрохотал вверх по склону — туда, где гремело, и в темноте за дымом мелькал сердитый огонек. Картечница садила с чердака двухэтажного кирпичного дома — нервно, захлебываясь, поливая улицу раскаленным свинцом. Пули вспахивали снег, стучали по стенам, рикошетили — и здесь гридни застряли намертво. Несколько человек жались к стенам, еще двое — кажется, Рамиль с Василием, подобрались чуть ближе, но дальше пройти пока не могли.

— Осторожнее, судари. — Я поднял левую руку. — Сейчас будет жарко.

Пушка Пальцекрыла с визгом выплюнула заряд, и угол чердака разлетелся кирпичным крошевом. Картечница замолчала, и вниз посыпались обломки кровли, доски и куски железа. Рамиль поднял руку, защищаясь от них, но Василия такие мелочи, похоже, нисколько не беспокоили. Он рванул к дому, выбил плечом дверь и ввалился внутрь, на ходу доставая из ножен на бедре короткий широкий клинок — вместо своего двуручника.

— Помогите им! — Я развернулся к гридням, которые шли за мной. — А потом — сразу к крепости!

Отсюда до детинца оставалось всего ничего, и по душу Годунова пришли не только мы. Откуда-то с восточной стороны, из-за домов, прилетали огненные сгустки и рвали каменную кладку стены. Похоже, кто-то из господ офицеров решил, что охранять трофейные орудия на укреплениях у дороги — занятие скучное и недостойное. Впрочем, решил весьма кстати — на стенах годуновское воинство огрызалось вдвое злее.

— Заряжай!

Я отставил огромную руку назад, к Аскольду. Щелчок металла, звон — и готово. Парень работал быстро и ловко, будто всю жизнь только и делал, что менял ленты в картечнице.

— Это последняя, Игорь Данилович!

— Знаю. — Я с лязгом развернулся. — На сегодня мне точно хватит.

Сокол успел к детинцу даже чуть быстрее: раздался грохот, и из-за угла каменного дома вышел Тринадцатый. Целый и почти невредимый — разве что от прожектора на плече осталось одно крепление, а секира в огромной стальной ручище сменилась жердью, явно выломанной из чьего-то забора. Не знаю, с кем волот успел сцепиться, но вооружаться ему пришлось буквально на ходу. За бронированной спиной плотной толпой двигались гатчинские гридни. Если не все, то большинство уж точно — обошлись почти без потерь.

— Вперед, судари! — Я шагнул вперед, и голос Святогора эхом прокатился над горящими крышами. — Матерью клянусь, сегодня мы будем ужинать в господском доме!

В ответ со стен детинца грохнули штуцера — яростно, хором, и пули застучали по броне волотов и засвистели вокруг, выискивая цели. Кто-то из гридней упал, хватаясь за простреленную ногу, но остальные лишь пригнулись и пошли быстрее.

За мной, за Тринадцатым, за огнем и грохотом, которые катились к древней твердыне, как лавина.

Ворота детинца — старые, из толстенных дубовых досок, с потемневшими от времени огромными петлями — выглядели внушительно. Для человека — но для волота они были немногим прочнее заборов, которые я сносил, шагая через Елизаветино.

Один удар бронированного сапога — и створки влетели во двор, как выбитые зубы. Одна сорвалась и грохнулась снег, а вторая повисла на единственной уцелевшей петле, жалобно поскрипывая. Святогор шагнул в проем — и я оказался за стеной детинца.

За мной двинулся Тринадцатый. Армейский волот не прошел по высоте, да и в ширину даже не пытался вписаться, и по его доспехам загремели камни, покидая древнюю кладку. Ворота стали еще чуть шире — и следом за нами через них в детинец ворвались гридни.

Двор оказался довольно просторным, однако спрятаться у входа было негде, и годуновские разбегались, как тараканы — в гридницу, в господский дом, к задним воротам, к которым наверняка уже подступали Друцкие с дружиной. Кто-то швырнул заклинание — огненный сгусток ударил в стену рядом со мной, брызнув искрами. Кто-то стрелял из окон — нервно, бестолково, куда Матерь пошлет.

Я дал очередь из картечницы, и стекла лопнули, из проемов полетели щепки, пыль, и стрельба стихла окончательно. На мгновение воцарилась тишина. Даже в селе за стенами детинца штуцера вдруг смолкли — бой будто замер, чтобы набрать воздуха.

А потом раздался треск.

Не выстрел, не заклинание — другой. Тяжелый, протяжный хруст дерева — будто кто-то огромный и очень сильный не торопясь переламывал надвое здоровенное бревно. Звук шел из сарая под боком у господского дома — приземистого строения с широкими воротами.

Вернее, с тем, что было воротами, пока верхний край проема не разошелся вместе со створками, выпуская ревущую моторами громадину. Для которой оказался слишком мал даже сарай, способный легко вместить два армейских грузовика. Бревна посыпались вниз, скользя по броне — металлическое чудище без усилия снесло верхнюю часть стены.

Темное, почти черное — кресбулат и вороненая сталь, покрытые золотым орнаментом, который светился в отблесках пожаров. Огромные пальцы сжимали рукояти двух топоров — тоже гигантских, явно не под человеческую руку. На лезвиях полыхали чары — то ли Огонь, то ли магия покруче, от которой Основа внутри тут же откликнулась тревожным гулом.

И я, наконец, сообразил, что его сиятельство Федор Борисович прятал в здоровенном деревянном ящике, который приехал из Москвы.

Волот был огромен. Не просто больше Святогора — даже Руевит с Тринадцатым рядом с ним показались бы весьма компактными. А пропорции — неестественные, в которых уже не осталось и намека на человеческую фигуру — только добавляли ему основательности и грозной силы.

Четыре с половиной метра. Может, даже больше. Тонна с лишним брони, движителей и магии, уже готовой обрушиться на незваных гостей, посмевших ворваться в детинец. Волот одним своим видом давил так, что бойцы — и мои, и годуновские — попятились, расступаясь. К стенам, в гридницу, обратно за ворота — куда угодно, лишь бы ненароком не оказаться на пути у металлических титанов.

Будто дружно хотели сказать: дальше разбирайтесь сами — эта схватка не для людей.

Волот шагнул вперед, и двор содрогнулся. Прорези шлема вспыхнули еще ярче, озаряя детали шлема. Изящный, но жуткий орнамент в виде грозной зубастой морды из золота и кресбулата.

Лицо машины нисколько не напоминало человеческое — но я знал, кто скрывается под ним.

— Изо всех сил постараюсь помочь, ваше сиятельство! — Голос Сокола загудел из-под брони Тринадцатого — нервно, но с привычным ехидством, которое не могла задавить даже гигантская машина напротив. — Однако ничего не могу обещать. Заряд на самом дне — от силы восемь процентов, и к тому же…

— Благодарю. Но лучше отойдите-ка в сторону, господин фельдфебель. — Я крутанул в руке огромный клинок. — Этот бой — мой.