Молот Пограничья. Книга VI

Глава 13

— Удивительно… Непостижимо!

Воскресенский поправил очки на носу и снова посмотрел туда, где среди заснеженных сосен в полутора сотнях шагов от частокола сидел Вулкан. Огневолк задрал морду к небу, и жар от шкуры поднимался в морозный воздух белесыми волнами, отчего казалось, что зверь окутан маревом — будто раскаленный камень посреди сугробов.

Я вызвал его еще утром. Раньше наша связь «добивала» от силы на десять с небольшим километров, а потом превращалась в едва заметную тонкую ниточку. Но теперь я без труда отыскал Вулкана чуть ли не у самого Орешка. Он откликнулся сразу, и примчался даже быстрее, чем обычно — то ли успел соскучиться, то ли и сам был не прочь пробежаться по берегу и размять лапы.

Точнее, лапищи. С нашей последней встречи, хоть она была и не так давно, Вулкан изрядно прибавил в холке — теперь он доставал мне до пояса. А в весе набрал, пожалуй, раз этак в полтора, превратившись в двухсоткилограммовую громадину с огромной пастью и темной, почти черной шкурой, которая по прочности едва ли уступала доспехам.

По волчьим меркам Вулкан еще считался подростком, но вымахал больше любого из сородичей, которых я отправил к Праматери в Ижоре, когда стая полезла на конюшню Горчаковых. А по аспекту Вулкан тянул если не на целую стаю, то на полдюжины тварей уж точно.

Магия не просто тлела под шкурой, как у обычных огневолков, а просилось наружу, пробиваясь искрами и алыми отблесками. Не знаю, сколько звериных рангов Вулкан успел набрать, но даже взгляд его изменился. Если раньше в оранжево-желтых глазах я видел послушание, то теперь они смотрели сурово и почти оценивающе. В глубине зрачков подрагивало пламя — и казалось, что Вулкан всерьез прикидывает: а правда ли двуногий, который когда-то подчинил его себе, по-прежнему сильнее?

Правда. Пока — правда. Я шагнул вперед, потянулся первородным пламенем — не атакуя, но давая понять, кто здесь главный. Аспект Вулкана отозвался мгновенно: дрогнул, попытался огрызнуться — и сдался. Младшая магия покорилась старшей — как всегда. Огенволк чуть наклонил голову, фыркнул, выдав из ноздрей клубы горячего пара, перемешанного с искрами — и сел.

Хвост нервно обмотал передние лапы, уши прижались к голове. Не от страха, скорее от досады — послушание давалось таежному зверю не без труда. И я чувствовал это, как чувствуют натяжение каната, который вот-вот лопнет.

— Ваше сиятельство… — За спиной раздался тихий голос. — Можно мне подойти?

Ассистентка Воскресенского — я каким-то чудом даже вспомнил ее фамилию — Ковалевская — стояла в двадцати шагах за нами, сжимая в руках толстую тетрадь. Невысокая, худенькая, в круглых очках с золотой оправой и безразмерном солдатском бушлате, из-под которого торчал воротник серого свитера. Она смотрела на Вулкана во все глаза — и в этих глазах, увеличенных линзами, плескались две эмоции: восторг и ужас.

И вторая пока еще побеждала. Девчонка боялась до чертиков, и лишь преданность науке и лично профессору заставила ее выйти за ворота и приблизиться к зубастому таежному чудищу.

— Только осторожно, — сказал я. — И не трогайте зверя. Этого его гордость может и не перенести.

— Да, конечно… У меня и в мыслях не было!

Ковалевская торопливо кивнула, но с места не двинулась. И, судя по тому, как дрожала тетрадь в ее руках, спешить явно не собиралась. Зато Воскресенский не стал ждать приглашения дважды: рванул вперед — широко, размашисто, чуть скользя подошвами сапог по утоптанном снегу — и остановился в нескольких шагах от Вулкана.

Огневолк скосил на него желтый глаз. Профессор скосил на огневолка оба — и выражение его лица было таким, будто старику только что показали восьмое чудо света.

— Никогда… За всю жизнь — ни разу! — восхищенно проговорил Воскресенский. — Я и представить не мог, что кто-то способен приручить зверя с аспектом — да еще и такого огромного и могучего… Я могу осмотреть? Вы позволите, друг мой?

Вопрос был адресован мне. Вулкана профессор, судя по всему, спрашивать не собирался.

— Попробуем. — Я повернулся к огневолку и снова потянулся аспектом — мягко, успокаивающе, будто поглаживал по загривку, только без рук. — Лежать.

Вулкан посмотрел на меня. Потом на Воскресенского. Потом снова на меня — с выражением, которое на человеческом лице наверняка означало бы что-то: «А ты точно ничего не перепутал, двуногий?»

— Лежать, — повторил я, чуть нахмурившись.

Вулкан опустился. Явно без охоты и нарочито-медленно: сперва согнул передние лапы, потом задние, завалился на бок, и от его тела по снегу разошлась волна жара. Черная шкура блестела от влаги — снег таял на ней, едва налипнув. Из широкой груди донеслось рычание — негромкое, утробное, на одной протяжно-недоброй ноте.

Происходящее зверю явно не нравилось.

— Постарайся ничего мне не откусить, — сказал я, садясь рядом на корточки и опуская ладонь на горячий бок. — Хорошо?

Рычание стало чуть громче. Вулкан чуть приподнял губу, будто ненароком демонстрируя весьма убедительный арсенал зубов, однако нападать явно не собирался. Видимо, решил, что я собираюсь почесать ему брюхо — а такое обычно не возбранялось.

— Дмитрий Иванович, — Я повернулся к профессору, — Прошу. Только без резких движений.

Воскресенский подошел так, как подходят к святыне: медленно, почтительно — но без испуга. Опустился на одно колено, не обращая внимания на мокрый снег, склонился и осторожно сдвинул очки на кончик носа.

— Не могли бы вы слегка приподнять мех? — попросил он. — Вот здесь, на боку.

Я осторожно запустил пальцы в шерсть — горячую и такую плотную, что добраться до кожи оказалось непросто. Но именно этого, похоже, и хотел от меня профессор.

— Да, так я и думал. — Воскресенский удовлетворенно кивнул. — Софья Васильевна, подойдите. Это нужно видеть.

Ковалевския приблизилась — шаг, другой, третий — и остановилась за моей спиной, вытянув шею. Тетрадь она прижимала к груди, как щит.

— Видите? — Воскресенский ткнул пальцем, не касаясь шкуры. — Следы на коже. Вот здесь, и здесь — и дальше по всему боку, уходят к спине. Обычная ткань заменяется рубцами.

— Выглядит как шрам.

— Он и есть — в каком-то смысле. Только не один, а сразу много тонких. — Профессор несколько раз взмахнул рукой, будто рисуя черточки. — Зверь рос слишком быстро. Масса увеличивалась с такой скоростью, что кожа не успевала нормально растягиваться. И организм латал ее, как умел. Так иногда бывает и у людей, когда кто-то резко полнеет — но здесь масштаб совершенно иной. Полсотни килограммов за месяц-полтора, если верить вашей оценке, друг мой. Это…

— Невозможно? — подсказал я.

— Еще совсем недавно я бы так и сказал.

Воскресенский выпрямился и поправил очки. В его глазах горело то самое выражение, которое я видел всякий раз, когда Тайга подбрасывала загадку, для которой не существовало готового ответа. Не страх, даже не опасение — азарт. Чистый, детский и ненасытный.

— Ни один организм не способен наращивать массу с такой скоростью без внешнего источника энергии. Обычный метаболизм просто не справится — не хватит ни пищи, ни времени. А значит…

— Вулкана кормит аспект, — закончил я.

— Именно! — Воскресенский хлопнул себя по колену. — Магия Огня, заключенная в теле, стимулирует рост тканей напрямую. Как… как удобрение для растений, если хотите. Только здесь удобрение — чистая мана, а растение — ваш замечательный зверь.

Вулкан, словно почувствовав, что говорят о нем, повернул голову и уставился на профессора. Из пасти вырвалась струйка дыма с парой задорно-сердитых искорок, но Воскресенский даже не дрогнул.

— Что ж… ожидаемо, — вздохнул я. — Твари становятся крупнее.

Кости у дуба, челюсть огневолка размером в локоть, чайка, способная поднять в воздух оленя. Три примера за одну вылазку на север. Четвертый — ящер, которого мы уложили у Орешка. И пятый — Вулкан. До встречи с ним я еще пытался надеяться, что все это лишь совпадение, но теперь…

Нет, таких совпадений не бывает — даже в Тайге.

— Что ж, полагаю, здесь мы увидели достаточно. — Воскресенский поправил лацканы пальто. — Мне нужны мои записи. И вам, Игорь Данилович, тоже нужно кое на что взглянуть.

Я молча кивнул и отпустил поводок аспекта. Вулкан вскочил — рывком, мгновенно, и от земли, где он лежал, повалил пар. Не успел я проводить его взглядом, как черная шкура мелькнула среди молодых сосенок и исчезла, оставив на ветках затухающие искорки.

А мы направились обратно к воротам. Я замыкающим, посередине профессор, и впереди — Ковалевская, которой явно не терпелось вернуться обратно под защиту частокола и штуцеров солдат, стоявших в карауле.

Однокашники Рахметова знали свое дело, и за крепость можно было не беспокоиться. Даже Меншиков не подвел — то ли смирился со своей участью, то ли решил, что любую службу следует непременно нести достойно.

А может, просто решил подстелить соломки перед следующим «экзаменом».

Меня не было всего ничего, а частокол уже подлатали, между землянками протоптали дорожки, а у западной стены под навесом стояли ящики с припасами и бочки с бензином для грузовиков. И даже изба в центре теперь почему-то выглядела посвежевшей и почти нарядной, хоть Тайга уже понемногу и начинала подъедать нижние венцы.

Туда-то мы и направились. Прошли насквозь через склад, где на мешках с мукой дремал Гусь, и оказались в крохотном помещении, которое Воскресенский со своими «птенцами» в свое время незаметно приватизировал под лабораторию.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел полки, заваленные книгами, тетрадями и картами, потом — длинный стол посередине, на котором громоздились какие-то стеклянные колбы, линейки и прибор, похожий на компас — только с тремя стрелками. В дальнем углу стола стоял маяк — штатив с жив-камнем, мерцавшим голубоватым светом. Тускло и мерно — значит, у Рахметова с Борменталем на Подкове все было в порядке.

— Присаживайтесь. — Воскресенский махнул рукой на лавку, а сам плюхнулся на табурет, едва не зацепив локтем колбу с чем-то мутным. — Софья Васильевна, будьте добры — последние замеры.

Ковалевская метнулась к стопке тетрадей, покопалась и вытащила одну — потрепанную, с загнутыми уголками. Раскрыла на нужной странице и положила перед профессором. Тот поправил очки и уставился на ровные ряды цифр, выведенные явно женской рукой.

— Вот. — Воскресенский развернул тетрадь ко мне. — Магический фон, замеры за последние две недели — трижды в день… Видите тенденцию?

Я видел. Сами записи мне мало что говорили, но график, нарисованный карандашом внизу страницы, был бы понятен и ребенку. Кривая ползла вверх. Не резко, не скачками — скорее плавно, но неотвратимо, как волот, шагающий в бой.

— Рост примерно на на полтора процента, — проговорил Воскресенский, водя пальцем по графику. — Знаю, звучит скромно. Но это уже зависимость иного рода, друг мой. Не хочу забегать так далеко вперед, но через год при сохранении тенденции показатели фона удвоятся.

— Этим можно объяснить рост тварей? — спросил я.

— Не просто можно, Игорь Данилович — это единственное разумное объяснение. — Воскресенский снял очки, протер стекла платком и водрузил обратно. — Тайга подобна живому организму. Я давно придерживаюсь этой гипотезы, и с каждым месяцем она находит все больше подтверждений. Деревья, твари, магический фон — все это не разрозненные элементы, а части единой системы.

— Биома. — Я неожиданно для себя вдруг выудил из памяти слово, которые видел в книгах из военного госпиталя в Новгороде. — Это называется — биом.

— Именно. — Воскресенский закивал. — И как у любого биома, у Тайги есть механизмы саморегуляции. Когда в лесу появляется угроза — скажем, нашествие вредителей — деревья начинают вырабатывать больше смолы, а хищники, которые питаются вредителями, плодятся активнее. Баланс восстанавливается. Тайга работает по тому же принципу, только вместо смолы — мана, а вместо вредителей…

— Упыри, — подсказал я.

— И не только они. — Воскресенский поднял палец. — Все, что нарушает равновесие. Упыри — самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие — полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей — их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

— Но упыри — это… симптом, — медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. — Симптом, а не причина. Они поднимаются из-за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

— Потому что где-то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, — закончил за меня Воскресенский. — И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости — тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

— Источник стал мощнее, — повторила Ковалевская. — Значит, и твари будут расти дальше?

— Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что-то чертить — быстро, размашисто.

— Если мы примем гипотезу иммунитета — назовем ее так для простоты — то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс — но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза — и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.

— Понять, что происходит, — несложно, — тихо сказал он. — И вы правы, друг мой: гораздо важнее узнать — почему. Какова первопричина. Что изменилось — почему источник на севере вдруг стал набирать силу именно сейчас, а не десять лет назад, не сто?.. Боюсь, это нам только предстоит выяснить.

На эту тему у меня уже давно имелись догадки, но озвучивать их вслух я не спешил. Вряд ли профессора устроило бы объяснение в духе «все случилось оттого, что пара князей имела глупость зайти за какие-то там рубежные камни, хотя один бродячий колдун предупреждал, что этого делать не стоит».

— А пока, — продолжил Воскресенский, снова повернувшись ко мне, — я бы рекомендовал усилить патрули вокруг крепости. И вокруг Отрадного — тоже. Если твари продолжат расти с такой скоростью, то через несколько месяцев вам потребуется что-то посерьезнее штуцеров и ружей.

— Может быть. Этим я в любом случае собирался заняться. — Я сложил руки на груди. — Но не беспокойтесь. Так или иначе, мои люди смогут вас защитить.

Воскресенский протяжно вздохнул, нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого снова потянулся к тетради и принялся листать, бормоча себе под нос что-то о корреляции фона и биомассы. Разговор, судя по всему, плавно превращался из этакого импровизированного симпозиума в лекцию, и мешать господам ученым я не собирался.

Ковалевския тем временем выудила откуда-то вторую тетрадь и уже вовсю записывала, время от времени поглядывая на профессора — похоже, конспектировала его мысли, чтобы не упустить что-то важное. Перо скрипело по бумаге. Маяк в углу мерцал ровным голубоватым светом.

И вдруг перестал. Мерцание сбилось — раз, другой — и жив-камень на штативе вспыхнул ярко-синим. Потом погас — и снова засиял. Два коротких всполоха, один длинный. Два коротких, один длинный — четкий, настойчивый ритм.

Явно не случайный.

— Что это? — Я подался вперед. — Тревога?

Ковалевская подняла голову от тетради и нахмурилась.

— Два коротких, длинный, — произнесла она одними губами. И уже вслух. — Не совсем. Это означает, что Иван Арнольдович заметил что-то необычное. Не угрозу, но…

— Что-то, о чем нужно сообщить? — догадался я.

— Именно, — вместо Ковалевской вдруг ответил сам профессор. — Прикажете отправить машину?

Значит, все-таки не тревога… И Рахметову, и Борменталю не занимать мужества, однако вряд ли хоть один из них стал бы стесняться обратиться за помощью, будь она по-настоящему нужна. Значит…

— Машину, пожалуй, нет. Но я бы все же хотел узнать, что там. — Я вновь взглянул на мерцающий в углу маяк. — Скажите, Дмитрий Иванович… А вы могли бы помочь мне связаться с алтарем в Гром-камне отсюда?

— С алтарем? — Воскресенский прищурился. — Вы хотите заглянуть и посмотреть, что творится на Подкове? Хм… Технически это возможно. Маяк здесь и маяк на Подкове связаны контуром Ивана Арнольдовича. Алтарь в Гром-камне — ваш личный канал. Если я сумею связать их — вы сможете использовать оба маяка как единую цепь. Сигнал пойдет отсюда до Гром-камня, оттуда — обратно к вам, но уже с наложением…

— Полагаю, подробности мне нужны. — Я мягко прервал размышления профессора, которые грозились растянуться до очередной лекции. — Просто скажите — да или нет?

— Да. — Воскресенский нахмурился, кивнул и решительно шагнул к маяку. — Определенно — да.

Он колдовал минут пять — может, семь. Я стоял рядом и скорее чувствовал, чем видел, как руки профессора плетут что-то тонкое, почти невидимое — чары. Жив-камень пульсировал в такт потокам магии, отбрасывая на стены причудливые тени — и вдруг засиял ровным голубоватым светом.

— Готово. — Воскресенский отступил на шаг и вытер лоб рукавом. На его лице проступила усталость — похоже, такая работа вытягивала из резерва не меньше сил, чем сражение. — Действуйте, друг мой. Но предупреждаю: сигнал нестабилен. Фон давит со всех сторон — вас будет сносить. Удержать картинку сможет только сильный маг.

Видимо, я уже мог таковым считаться. Когда мои пальцы коснулись маяка, алтарь в господском доме откликнулся мгновенно — сразу, будто я стоял с ним рядом — и лаборатория вокруг исчезла. На долю секунды я увидел подземелье: кладку стены, постамент, оранжево-алое мерцание жив-камня — родной, привычный свет, от которого в груди потеплело.

Потом — рывок в никуда, по ниточке контура, сквозь помехи и шум фона, который давил, как тесный пиджак на приеме у государя. Я не летел над Тайгой, как обычно, а одним прыжком махнул на сорок с лишним километров, и не привыкшие к такому чары алтаря недовольно огрызались. Картинка мигала, расплывалась, собиралась снова — но я держал.

Пока наконец не увидел Подкову. Лагерь сверху — палатки, костры, фигурки людей. Рахметова у подросшего снежного вала с северной стороны, двух солдат на ветвях дуба. Один возился с затвором «Холланда», а второй прижимал к глазам бинокль, явно пытаясь разглядеть что-то на южном склоне Подковы.

В самом лагере все было споко. А вот внизу…

Между деревьями в четырех-пяти сотнях метров от гребня что-то мелькнуло. Спустившись туда, я заметил машину. Внедорожник — темно-зеленый, с широченными колесами и лебедкой на бампере — стоял на среди молодых елочек капотом к лагерю.

А рядом — люди. Четверо… нет, пятеро — еще один сидел на подножке сбоку. Знаков отличия я не разглядел — только одежду. Валенки, меховые шапки и длиннополые зимние куртки — у всех одинаковые, черные.

Не солдаты. И не вольные искатели — те на таких машинах не ездят, да и не забираются так далеко в Тайгу, особенно зимой. Для нападения — слишком мало. Для охоты — слишком уж близко к чужому лагерю. Для случайной встречи — слишком хорошо подготовлены.

Разведка. Пока еще не ударный отряд, но явный знак того, что моя вылазка на север не осталась в тайне.

Картинка дрогнула, поплыла — и я вывалился из Тайги обратно в лабораторию. Камень в маяке едва светился, но мне пришлось не лучше. Голова гудела, во рту пересохло, а руки чуть подрагивали. И не от холода — от выгоревшей маны. Всего-то минута, может полторы — а выжало, как хорошая драка.

— Ну? — Ковалевская осторожно взяла меня за локоть. — Что там, ваше сиятельство?

Особых поводов для беспокойства я пока не видел. Вряд ли Зубов или еще Матерь знает кто из его столичной шайки мог незаметно согнать на Пограничье целую армию — это наверняка бы заметили и разведчики Сокола, и Галка, и вообще кто угодно. Мимо них могла просочиться разве что небольшая группа — но такая Рахметову с Борменталем не страшна. Валы из снега, наблюдательный пункт на дубе, двое Одаренных, «Холланд» и пятнадцать штыков. Не самая грозная сила, но вполне достаточно, чтобы лагерь мог спать спокойно.

Хотя бы ближайшие несколько дней.

— Пока — ничего. — Я помассировал пальцами виски. — Но нужно передать на Подкову, чтобы смотрели в оба. Работайте, Софья Васильевна.

Раз уж мы пока не собирались бить тревогу и мчаться с подкреплением, делать мне здесь больше было нечего. Я кивнул господам ученым, прошагал через склад, по пути накрыв спящего Гуся сползшей на пол шинелью, и вышел из избы.

Морозный воздух ударил в лицо. После душной лаборатории он бодрил не хуже ведра ледяной воды, и я вдохнул полной грудью, позволяя холоду наполнить легкие. И заодно выстудить из головы все лишнее.

Наверняка еще до весны нам придется не раз поохотиться на могучих тварей с аспектами, но пока лес вокруг не таил ни беды, ни даже бытовых неприятностей. Крепость жила обычной жизнью, и ничего здесь не говорило о том, что Тайга потихоньку отращивает зубы.

— Ваше сиятельство.

Жихарь появился неожиданно. Не подошел, а будто вынурнул прямо из сугроба у стены избы. И лицо у него было… нет, не то чтобы встревоженное. Скорее с тем самым выражение, которое обычно появляется, когда новости не из плохих, но и назвать их хорошими тоже не получается.

— Машина из Отрадного пришла. Говорят, Полине Даниловне его сиятельство граф Орлов утром звонил. — Жихарь сдвинул шапку на затылок. — Очень просил вас пожаловать. И поскорее.