Молот Пограничья. Книга VI

Глава 26

Я шагнул вперед — без особого намерения или плана, просто чтобы оставить за собой первый ход.

Пара шагов, не больше. Несколько секунд — но и этого хватило, чтобы двор вокруг опустел. Люди чувствовали разрушительную мощь — даже те, кто привык к оружию и магии — и уступали дорогу. Без приказа, без окрика. Бойцы, мои и чужие, отхлынули к стенам, как вода от раскаленного металла. Кто-то юркнул обратно за ворота, кто-то вжался в стену гридницы, и уже через мгновение посреди двора не осталось никого, кроме двух волотов.

Правда, для таких гигантов двор все же оказался тесноватым. Я еще не успел поднять руку, а волот Годунова уже был рядом — куда ближе, чем мне хотелось бы его подпускать. Огромный, черный, в отблесках пламени от горящего сарая. Золотой орнамент на броне отбрасывал хищные блики, и зубастая морда на шлеме скалилась, будто радовалась предстоящей схватке.

Пушка Пальцекрыла взвыла и плюнула заряд. Потом сразу — второй. Я не пытался навредить всерьез, просто прощупывал. Хотел прикинуть, чего стоят доспехи огромной машины, и как она будет двигаться, уходя от атаки.

Волот Годунова не двигался вообще. Стоял, позволяя плазме температурой в пару-тройку тысяч градусов растекаться по пластинам кирасы. Не прозевал — нарочно демонстрировал неуязвимость: броня тускло мерцала, поглощая жар — но оставалась целой.

А потом Годунов рванул вперед. Полторы — нет, скорее две — тонны металла понеслись на меня с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Движители под броней взвыли, стальные сапоги проехали по заснеженным камням, но я все же убрал Святогора в сторону. Вовремя — попади мы под эту махину, было бы хуже, чем угодить под поезд.

От атаки в лоб уйти удалось — но в меня уже летел топор.

Я подставил клинок. Грохот, искры — от удара вздрогнул не только доспех волота, но мое тело — все целиком, от ладони до пяток, и на стали осталась зазубрина размером с пару пальцев. Я успел заметить, как чары на лезвии годуновского топора вспыхнули перед ударом — желтоватое, злое свечение, которое на мгновение разогнало тени по всему двору.

Чужая магия не смогла разрубить мое оружие целиком — но покалечила изрядно.

По сравнению с этим мой ответный удар выглядел, пожалуй, смешно. Я крутанулся на месте и выбросил руку — достал Годунова в спину, туда, где броня просто обязана быть слабее и тоньше, чем спереди. Но клинок весом в двадцать с лишним кило лишь беспомощно скользнул по вороненой стали. Там, где прошло лезвие, остался едва заметный след — даже не порез, так, царапина.

Которую я едва не разменял на прямое попадание топором по шлему. Если волот Годунова и был новоделом, то запредельного уровня — соперничать с ним в проворстве и точности движений не смогли бы ни Руевит, ни уж тем более здоровяк-Тринадцатый.

В технологиях Древних, похоже, знал толк не только Катя. Механизмы под черной с золотом броней работали совсем не так, как грубые железки с тульских и ижевских заводов. Ни скрежета, ни хруста непокорного металла — волот Годунова двигался с гладким, почти мелодичным гулом, в котором слышалось наследие совсем другой эпохи. Негромкое пение сочленений, мягкий рокот приводов — будто машина не сражалась, а плясала.

Только пляска ее выходила злой и дерганой. Топоры крутились, как крылья мельницы. Попади хоть один точно в цель, броня Святогора могла и не выдержать. К счастью, по большей части лезвия пока вспарывали воздух — при всей своей силе и проворстве двигался Годунов не слишком изящно.

Сказывались пропорции — совсем не похожие на человеческие. Слишком низкий центр тяжести, слишком широкий торс. В самый раз, чтобы нести наплечники и кирасу — полтонны кресбулата и вороненой стали — но для фехтования такая фигура не годилась. Да и ноги коротковаты — не попляшешь. Годунов полагался на скорость и запредельную мощь, а я отступал и юлил, стараясь использовать всю длину клинка — единственное преимущество.

Не считая ловкости, конечно. Я провел в доспехах Святогора достаточно, чтобы слиться с машиной. Металлическое тело продолжало движения моего собственного — скользило по камням бронированными сапогами, уходило от зачарованных топоров и тут же возвращало удар острием меча. Я кружил, выписывал пируэты, пользуясь каждым отведенным мне метром двора, каждым шагом — то прижимаясь к стене, то отскакивая обратно в сторону ворот.

Правда, Годунова это пока только злило.

Огромный клинок, подаренный Горчаковым, понемногу превращался в побитый со всех сторон огрызок, а я до сих пор не нанес волоту врага ничего серьезнее царапин. Годунов лишился пары украшений, золотую личину на шлеме пересекла полоса от лезвия, похожая на шрам, от которого и без того жуткую зубастую рожу перекосило еще сильнее. Но под орнаментом по-прежнему лежал слой брони, и меч Святогора мог скрести по нему хоть до утра — толку бы не было.

Металл был лишь продолжением человеческой злобы. Годунов терял терпение и уже даже не пытался парировать или выцеливать — просто пер вперед, размахивая топорами. Огромные лезвия с шипением высекали искры из камней под ногами и крушили кладку стен там, где ему удавалось — почти удавалось — загнать меня в угол. Судя по реву из-под вороненой с золотом брони, движители волота работали на пределе и жрали ману из жив-камня с немыслимой скоростью.

Плюс вес доспехов, плюс чары на оружии… Каким бы ни был заряд, Годунов уже должен был потерять силы.

Но не терял. Двигался, как и в самом начале поединка — пусть и неуклюже, но так же мощно и проворно.

А вот я начинал уставать.

Перед глазами не было стрелки со шкалой, как у Сокола в Тринадцатом, но я и без прибора знал, что маны осталось всего ничего. Жив-камень пульсировал все быстрее и короче, как измученное сердце — отдавал последнее, но уже едва мог питать энергией огромное металлическое тело.

Движения моего клинка замедлились, и Годунов почуял. Попер еще злее, загоняя Святогора в угол между стеной гридницы и господским домом. Прошелся топорами по кладке, высекая каменную крошку. Я ушел привычным движением, развернулся, чтобы ответить…

И замер.

Двор и стены крепости вокруг исчезли. Сменились душным и темным нутром машины, в котором от тесных металлических стенок отражался эхом мой собственный хрип. Чары отключились. Лишь на мгновение — но его Годунову хватило.

Когда мир вернулся, огромный черный волот уже был рядом. Топор обрушился на мой клинок — и сталь не выдержала. Меч переломился, как сухая ветка, разбросав осколки во все стороны, а второй удар пришелся в грудь. Святогор осел и врезался наколенником в камни, чудом не свалившись.

— Ну вот и все, ваше сиятельство.

Голос из-под вороненой брони звучал механически, хрипло, с металлической вибрацией — в нем уже не осталось ничего человеческого. Будто против меня и впрямь сражалась машина, а не человек из плоти и крови.

— Славная история князя Кострова закончится здесь.

Удар. Топор прочертил в воздухе сияющий полукруг, снес наплечник и срезал кусок пластины с кирасы, высекая сноп искр и опрокидывая меня на спину. Я попытался подняться — и снова получил. На этот раз ногой: тяжеленный бронированный сапог врезался в бок, и Святогор рухнул шлемом в камни, разом теряя весь обзор.

Теперь я не видел ничего, кроме мостовой — только чувствовал, как она вздрагивает подо мной с каждым шагом волота Годунова. Звон, лязг, грохот.

Так ступает смерть.

Чары заботливо переключились на вид сверху. Видимо, чтобы я успел увидеть собственную гибель с высоты птичьего полета. Тринадцатый подался вперед, чтобы помочь — Сокол наверняка уже успел пожалеть, что оставил меня один на один с машиной почти вдвое больше Святогора. Аскольд, распахнув рот в беззвучном крике, бросился вперед — но дядя поймал его, обхватил и держал, не давая вырваться.

Правильно. Парень бы все равно не успел.

— Отлично. — Годунов навис надо мной, занося оба топора одновременно. Прорези шлема полхнули магическим огнем, а зубастая морда оскалилась, будто живая. — Убил отца — а теперь прикончу и сына!

Мир остановился.

Искры повисли в воздухе — оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля — кто-то все-таки выстрелил — неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен — раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.

Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения — а вместе с ними и жизнь.

Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив-камень едва теплился в груди, в глазах плыло — я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог — не хватало мощности.

— Вырубай лишнее, железяка, — прохрипел я. — Всю энергию — в движители!

Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал — и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья — только слепая мертвая броня вокруг.

Зато металлическое тело снова меня слушалось.

Я перекатился в сторону, уходя от удара — тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру — туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении — чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?

Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше — как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив-камня, из Основы, из самого воздуха — первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше — удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.

Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо — и не промахнулся.

Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место — щель, трещину, стык между пластинами — что угодно. И когда оно, наконец, нашлось — с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.

Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя — но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.

Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что-то мягкое и податливое.

И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом — и все стихло.

Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.

— Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. — проревел я.

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, — но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом — на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали — возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул — глубоко, полной грудью — и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела — своих и чужих — у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно — мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом — Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.

За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел — волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться — раз уж все равно попался.

— Что будешь с ним делать? — Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. — Повесишь?

— С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там — чтобы все видели. — Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. — Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.

Дядя не ответил — наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом — навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых — работы хватит на пару дней.

Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.

Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса — обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней — но шел.

Начинало светать.

— Ну и ночка. — Аскольд вытер пот со лба рукавом. — Сейчас бы медовухи…

— Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! — Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: — Однако препятствовать не буду.