Молот Пограничья. Книга VI

Глава 15

Я даже не поленился присмотреться получше — но нет, ошибки быть не могло. На Пограничье действительно пожаловал старший сын князя Годунова, который осенью будто бы ненароком оказался в саду перед военным госпиталем в Новгороде. За минуту до того, как трое огрызков попытались похитить мою сестру.

Кровь ударила в виски, и Основа вспыхнула сама — без приказа, отзываясь не на волю, а на саму ярость, которая вдруг наполнила меня до краев — так, что вот-вот готова была расплескаться. Ее было столько, что наверняка почувствовал бы даже обычный человек, не Одаренный.

Впрочем, таких в кабинете не было.

Зубов отступил к окну. Не сразу — дернулся, заставил себя замереть, но потом все-таки сделал шаг назад и принялся поправлять складки на шторах. Орлов нахмурился и даже чуть приподнялся, готовясь встать между нами, если придется.

А Годунов даже не шевельнулся.

Он был куда сильнее Зубова. Сильнее Аскольда, сильнее Орлова — и, пожалуй, даже сильнее меня. И будто нарочно раскрылся навстречу, позволяя если не прощупать себя, то хотя бы дать понять, что прячется под щегольским темно-серым пиджаком и сорочкой с шелковым галстуком.

Не просто крепкий первый ранг, как у столичных генералов, которых я встретил на приеме у государя. Явно покруче — глубже, плотнее и тяжелее, будто за основными аспектами, которые на виду у каждого Одаренного, пряталось что-то еще. Не просто более мощное, а качественно иное, способное не только объединить несколько стихий в одну, но и сплести из них нечто новое.

Высший аспект — мне до такого еще расти и расти.

Наверняка Годунова тоже «тянули» с самого детства — и не просто ввысь, как профессора Воскресенского или самого императора, а планомерно, с расчетом. Не жалея времени, сил, жив-камней, тварей с аспектами и еще Матерь знает чего. Так, чтобы наследник древнего рода мог не только блистать высшими ступенями магического Дара, но и сражаться наравне с боевыми магами — если придется.

— Не имел удовольствия быть представленным лично, — произнес Годунов, чуть приподнявшись. Именно чуть — чтобы это не выглядело откровенной грубостью, но все увидели: вставать он не собирался. — Сам князь Костров. Легенда Пограничья.

Годунов протянул руку. Уверенно, с едва заметной улыбкой — как протягивают тому, кто точно ответит на учтивость… якобы учтивость.

Я посмотрел на холеную ладонь с изящным золотым перстнем. Потом снова в глаза.

И повернулся к Орлову.

— Павел Валентинович, вы желали меня видеть?

Рука повисела в воздухе еще секунду и вернулась на подлокотник. Годунов убрал ее без единого признака раздражения — или старательно сделал вид, будто на самом деле ничего другого и не ожидал.

— Да, Игорь Данилович. — Орлов на всякий случай осторожно скосил единственный глаз на Годунова, оценивая температуру в комнате. И, видимо, решил, что пока обошлось. — Думаю, вы уже догадываетесь — почему. Присаживайтесь, прошу.

Я кивнул и устроился. На стуле — одно кресло занял Годунов, второе стояло к нему слишком близко, а сажать Аскольда рядом с Зубовым не хотелось. Парень и так стоял хмурый, как туча, уже готовая взорваться бураном.

— У Константина Николаевича есть к нам дело, которое, по его словам, не терпит отлагательств, — продолжил Орлов. Ровным служебным голосом, будто зачитывал протокол, а не вел беседу. — Прошу, ваше сиятельство. Излагайте.

Зубов кивнул, подобрался и шагнул от окна к креслу рядом с Годуновым. Сел — и в одно мгновение превратился из перепуганного человечка в собранного и серьезного дельца. Его сиятельство никогда не был силен в бою или магии, зато среди судебных тяжб, бумаг и прочего крючкотворства почувствовал себя вольготнее некуда.

Хотя последний месяц для него явно выдался не из легких. Зубов будто состарился лет на десять. Не повзрослел, а именно состарился, превратившись из вертлявого белобрысого парня в человека, которого жизнь мяла и не отпускала. Волосы поредели и висели тусклыми прядями, скулы заострились, под глазами залегли тени, и даже костюм сидел так, будто его шили на кого-то покрупнее. Прежними остались только глаза — цепкие, подвижные и просчитывающие, будто за каждым зрачком прятались крохотные циферки.

Зубов был готов сражаться. Своим оружием — раз уж обычным у отца и братьев не вышло.

— Что ж, полагаю, всем присутствующим известно, зачем я здесь. Мой род требует справедливого суда.

Зубов выдержал паузу. Может, и не театральную, но вполне увесистую. Посмотрел на Орлова, потом на меня, опустил руки на колени, где уже покоилась толстенная папка с документами — и продолжил чуть громче.

— Князь Костров силой захватил Гатчину — вотчину нашего рода. Людей разоружили и выгнали. Имущество разграблено. Мой старший брат Платон Николаевич убит — лично князем Костровым, у ворот собственного дома. — Зубов будто читал по бумажке — явно заучил жалобную речь заранее, а не сочинял на ходу. — Убит без суда, без вызова на поединок, без каких-либо оснований проявить подобную жестокость. При свидетелях. Если вам будет угодно, судари, я могу поименно…

— Благодарю, Константин Николаевич, — поморщился Орлов. — Прошу вас, переходите к сути. Мы ведь не собираемся просидеть здесь до ужина, не так ли?

— Как вам будет угодно, Павел Валентинович. — Зубов чуть поджал губы. Видимо, в его представлении мы должны были непременно дослушать все до конца. — На основании всего вышеизложенного я требую, чтобы Костровы немедленно освободили Гатчину. И выплатили виру за убийство моего брата. В том случае, если вы желаете провести процесс, хоть я, признаться, и не вижу в этом необходимости — назовите дату.

Орлов едва заметно улыбнулся. Откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу — и посмотрел на Зубова так, что мне сразу стало понятно: в гробу он видел все эти требования, процессы, а заодно и самого истца с Годуновым вместе.

И никакую дату называть, конечно же, не собирается.

— Благодарю за изложение, Константин Николаевич. Дело принято к сведению. — Орлов вздохнул и с почти искренним сожалением добавил: — Однако рассматривать его я не стану.

— Что?..

— Не мой уровень. К сожалению. Споры между владетельными князьями — прерогатива государя. — Орлов говорил спокойно, размеренно, будто разъяснял бестолковому новобранцу-уряднику детали его новой службы. — Но я, разумеется, передам материалы в канцелярию его величества со всеми необходимыми замечаниями. Случай непростой, однако, полагаю, ответ вы получите в установленные сроки.

Я едва сумел сдержать рвущийся наружу ехидный смешок. Ведь на этот раз любимое оружие Зубова сработало против него же самого — каждый в кабинете понимал, что на самом деле значит «в установленные сроки».

Месяцы. Может быть, год. Или, что еще вероятнее — никогда. Бумаги по делу непременно застрянут в Москве — причем задолго до того, как император вообще узнает об их существовании.

— Но это оправдание! — Зубов подался вперед, и на его щеках проступили красные пятна. — Вы обладаете всеми необходимыми полномочиями!

— Пусть так. — Орлов не стал спорить. — Но это ни в коей мере не обязывает меня решать вопрос, если есть хоть какие-то сомнения. А их, поверьте, предостаточно. И раз уж вы, Константин Николаевич, вспоминаете о законе, только когда вам это удобно — почему бы закону не сделать то же самое?

Зубов поморщился, будто его угостили чем-то в высшей степени невкусным, однако возражать не стал. Вместо этого он покосился на Годунова. Без намека на осторожность или просьбу — просто ждал.

И дождался.

— Должен сказать, я разочарован, Павел Валентинович. Удивительно видеть, как человек ваших достоинств отказывается выполнить свой долг перед короной и отечеством. Я ожидал иного, — проговорил Годунов. Негромко, но увесисто — так что каждое слово падало гулко, как камень в глубокий колодец. — Что ж, это ваше право. Однако я непременно прослежу, чтобы об этом узнали в Москве. Прослежу лично.

Не знаю, рассчитывал ли Годунов всерьез запугать кого-то последствиями — с Орловым это определенно не сработало. Тот не дрогнул. Только чуть наклонил голову — скорее принимая к сведению, чем соглашаясь.

— И раз уж вы не желаете восстановить справедливость, Павел Валентинович, я вынужден сделать это сам. И данной мне отцом властью объявляю, что мы заключаем союз с родом Зубовых. Отныне вотчина Константина Николаевича — включая Гатчину, — Годунов перевел взгляд на меня, — находится под защитой моих людей. Со всеми возможными последствиями для тех, кто посмеет нарушить границы.

В кабинете стало тихо. Орлов посмотрел на Годунова долгим внимательным взглядом — будто пытался сообразить, действительно ли тот сказал именно то, что сказал.

— Полагаю, речь идет о протекторате, Федор Борисович? Должен сказать, мне еще не приходилось сталкиваться с подобным.

Мне тоже не приходилось. Но по тому, как Орлов это произнес, стало ясно: угроза настоящая, не блеф. Как и договор о союзе.

— Именно так, Павел Валентинович, — Вместо Годунова ответил Зубов. Изрядно окрепшим голосом — чужая сила за спиной придала уверенности. — Мы в своем праве. И если придется, будем решать споры так, как решали наши предки.

— Решать споры? — вдруг сказал Аскольд.

Я не успел его остановить. Да и, пожалуй, не стал бы.

— Решать споры — вы так это называете? — Парень говорил тихо, но в его взгляде уже плясали недобрые ледяные искорки. — Сжигать дома? Грабить соседей? Посылать наемников в чужие вотчины?

Зубов дернулся, как от удара. И покраснел так, будто его и правда только что отхлестали по щекам. Я почувствовал, как Основа под болтающимся на груди пиджаком наливается силой. Пусть не слишком выдающейся, но уже готовой сорваться с привязи. Его сиятельство, пожалуй, стерпел бы подобные слова от меня — но не от пацана неполных шестнадцати лет от роду.

— Закрой рот, мальчишка! — оскалился Зубов, вцепившись в подлокотники кресла. — Скажи спасибо, что тебя вообще сюда позвали — лишь по милости твоего покровителя!

Аскольд не ответил. Но и не отвел взгляда — а воздух вокруг его пальцев зарябил. Ледяные искры в глазах стали ярче, и в кабинете вдруг повеяло такой стужей, что Зубов невольно отодвинулся. Видимо, сообразил, что еще немного, и дело может дойти до того, с чем не поможет ни закон, ни союз со столичными князьями.

Только сила — которой у него не было.

— Довольно, судари! — Орлов поднялся, с грохотом отодвинув кресло. — Вы, кажется, забыли, где находитесь. Ратуша — не ристалище.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась такая тишина, что я услышал, как щелкают часы. И не здесь, а где-то в соседнем помещении, за толстой каменной стеной.

— Решение принято. Все документы будут оформлены и направлены, куда следует. Но если уж вы, судари, желаете продолжить беседу в таком тоне — извольте делать это в другом месте. — Орлов опустился обратно в кресло, попутно возвращаясь к служебному тону. — Не смею вас задерживать.

— Как вам будет угодно, Павел Валентинович. — Годунов изобразил что-то похожее на поклон. — Доброго дня.

Я встал. Аскольд поднялся следом, оставив на спинке стула тающий иней.

Когда мы спустились вниз, урядник вытянулся — и тут же отступил, вжавшись в стену. Слишком уж много в одном месте собралось силы Дара, готовой если не к бою, то к разговору, свидетелем которого бедняге нисколько не хотелось становиться.

Уже выходя на улицу, я повернулся к Аскольду.

— В машину. Заведи мотор и жди.

На мгновение показалось, что парень снова станет возражать — но нет. Аскольд молча кивнул, развернулся и зашагал прочь. Зубов прошел мимо, даже не взглянув на меня. Торопливо, ссутулившись, пряча лицо в поднятый воротник — и тут же нырнул в черный внедорожник, хлопнув дверцей.

И только Годунов не торопился.

Он остановился на крыльце ратуши, достал из кармана перчатки и принялся натягивать их — неспешно, палец за пальцем, будто нарочно давая мне время проникнуться… чем-то.

— Неужели вы не понимаете, как все закончится? — задумчиво проговорил он, не поворачиваясь. — А ведь мне нужна только справедливость, князь. Справедливость — и ничего больше.

— Хватит, Федор Борисович. Актерство вам не к лицу, — усмехнулся я. — Вам нужна Гатчина. И Ижора. И Отрадное — самый короткий путь на север, к настоящием богатствам Тайги. А не крохотный клочок у Котлина озера, который вольники обчистили еще сто лет назад.

Годунов склонил голову набок — так, будто услышал нечто забавное и пока не решил, стоит ли улыбнуться.

— В каком-то смысле я вас даже понимаю, — продолжил я. — И поэтому заранее хочу предупредить: вы не получите ничего.

— Послушайте, князь…

— Нет. — Я шагнул ближе. — Это вы послушайте, Федор Борисович. Ваш род стоит за всем, что случилось на Пограничье. За Мамаевым, за Зубовыми, за фортом в Тайге. И наверняка за гибелью моего отца — тоже.

Годунов не отступил. Стоял на ступеньку выше, смотрел сверху вниз, и на его лице не было ни злости, ни страха — только внимание. Пристальное, оценивающее, как у человека, который привык слушать чужие угрозы и прикидывать, какие из них стоит принимать всерьез.

— У меня пока нет доказательств, — сказал я. — Но как только появятся — я приду. За вашей головой и за головой вашего отца. Если, конечно, вы не сделаете глупость и не придете раньше сами.

Немногие смогли бы выдержать мой взгляд, в котором вместе с упрямством человека и магической мощью плескалась ярость первородного пламени. Но Годунов, надо отдать ему должное, оказался из этих немногих. Похоже, под личиной холеного столичного пижона прятался не только многоопытный и беспощадный политик, но и боец — ничуть не хуже любого таежного аристократа.

— Что ж… Зато это хотя бы честно. Доброго дня, князь.

Годунов кивнул, поправил рукав пальто и направился к внедорожнику — спокойно, не оглядываясь. Мотор заурчал еще до того, как за ним закрылась дверца, и огромная черная машина поползла по заметенной улице. Я смотрел вслед, пока она не свернула за угол. Не к выезду из города — куда-то в сторону Таежного приказа.

Аскольд ждал, положив руки на руль. И когда я сел, покосился — молча, вопросительно.

— Игорь Данилович, — проговорил он. Осторожно, будто боялся спугнуть собственную мысль. — Протекторат — это значит?..

— Да. Именно это и значит.

Мотор тарахтел. На лобовом стекле таял снег, и дворники размазывали его полукругами — мерно, размеренно. И даже чуть сонно — машина, в отличие от нас, никуда не торопилась.

— Едем домой? — спросил Аскольд, берясь за рычаг.

— Нет. — Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — Заночуем в Орешке. А утром непременно наведаемся в крепость. Посмотрим, чего стоит дружба его благородия коменданта.