Молот Пограничья. Книга VI

Глава 24

Витки выходили из-под пальцев не слишком ровно — зато крепко, сразу намертво впиваясь в тонкую подложку из кожи. Процесс оказался не самым увлекательным, но озадачить работой мне было некого — пришлось заняться самому. Деревяшку с вкрученным снизу для баланса болтом я вырезал еще недели полторы назад, однако доделывать время появилось только сейчас.

В прямом смысле не коленке — и все равно получалось как будто неплохо: прямо на моих глазах Разлучник обретал новую рукоять. Куда длиннее прежней — теперь на ней без труда поместились бы две моих ладони, и еще осталось бы место для третьей.

— И зачем ты это делаешь? — поинтересовалась Катя. — Такой меч исправлять — только портить.

Она покосилась в мою сторону, но руки все так же продолжали ковырять какую-то железку. Судя по виду — очередную пластину Руевита, которую сестра продолжала доводить до ума даже здесь, устроившись на расстеленной шинели поверх мерзлой земли. Рядом на брезенте лежали инструменты и жестянка с оружейной смазкой — а в нескольких шагах потрескивал костер, от которого пахло хвоей и сырой корой.

Я продолжил наматывать виток, прижимая кожу большим пальцем. Торопиться было уже некуда — по крайней мере сейчас. Спешка осталась позади, за десятками километров леса и льда.

Одной Матери — и, может быть, еще старым богам — известно, как мы одолели столько за один день — но мы это сделали. Эта зима выдалась богатой на переходы отрядов через Тайгу, однако по сравнению с нашим маршем все они показались бы небольшими прогулками. Волоты, картечницы, припасы, инструмент, три с лишним сотни человек, считая солдат и вольников, почти полтора десятка машин — такого масштаба Пограничье не видело… пожалуй, с тех самых пор, когда Тайга была куда щедрее на добычу, с севера то и дело лезли твари с аспектами, а дружины бравых потомков варягов насчитывали по тысяче с лишним мечей.

Судя по тому, сколько людей собралось под моими знаменами, и сколько всего мы видели по пути сюда — эти времена понемногу возвращались. Обошлось без стрельбы, но несколько раз я видел в небе огромные крылатые фигуры. Бесы охотились, но то ли были не так уж голодны, то ли решили не связываться с колонной машин и умчались на север и — видимо, искать добычу поменьше и полегче.

Впрочем, приключений хватило и без них. Разведчиков Годунова нам, к счастью, не попалось — мы еще до полудня забрались слишком далеко на северо-восток, куда его люди вряд ли заглядывали — но когда машины свернули на лед Невы, один грузовик провалился чуть ли не по самые стекла кабины. Пришлось вытаскивать, потратив целых два часа.

Дорога по Стрелке тоже оказалась не из легких: кое-где русло сужалось так, что машинам приходилось буквально протискиваться, а гридням — рубить топорами деревья, нависшие над замерзшей водой, чтобы хоть как-то расчистить путь.

Но все закончилось. И солнце еще висело в февральском небе, когда мы выкатились на лед крохотного озерца среди сосен — того самого, из которого Стрелка течет на север, к Неве. Через полчаса на берегу уже оборудовали привал — что-то вроде крепости Рахметова на Подкове, только раз этак в двадцать масштабнее. Разведчики ушли в лес, а между деревьями вспыхнули костры.

Мы остановились ненадолго — всего на пару часов, чтобы набраться сил перед последним броском — но лагерь жил тихой, деловитой суетой. Кто-то чистил штуцер, разложив детали на куске промасленной тряпки. Кто-то наматывал портянки — аккуратно, не торопясь, с сосредоточенностью человека, который точно знает, что лучше уж как следует потрудиться сейчас, чем сбить ноги в кровь во время марша — когда времени на привал уже не будет.

Рамиль сидел у ближнего костра и правил лезвие секиры оселком — размеренно, не отрывая глаз от стали. Василий делал тоже самое с огромным двуручным мечом, а Седой с Иваном устроились чуть в стороне — отец что-то негромко втолковывал сыну, тыча пальцем в нарисованную на снегу схему.

Не было только Жихаря. Видимо, он по привычке нарезал круги вокруг лагеря — или удрал с Галкой на разведку в сторону Елизаветино.

Я затянул последний узел, обрезал лишнее ножом и приподнял Разлучник, взвешивая в ладони. Новая рукоять сидела плотно, не шаталась — даже когда я прокрутил клинок пару раз. Только искры рассыпались в холодном воздухе, и чары меча откликнулись привычным теплом.

— Зачем мне такая рукоять? — улыбнулся я, поймав взгляд Кати. — Скоро увидишь.

Сестра прищурилась, но лишний раз спрашивать не стала. Уже давно сообразила, когда брат настроен поболтать, а когда лучше не лезть. Не хотела докучать, хотя любопытство наверняка жгло не хуже первородного пламени.

И правильно: она тут и так на птичьих правах — еле уговорила, и то лишь потому, что профессор едва ли выдержал бы дорогу, а больше никто не знал волотов так хорошо. Катя перебрала каждого чуть ли не до винтика, до каждого стыка в сочленениях доспехов. И уж если бы пути с ними что-то случилось, она непременно…

— Целая армия, — Негромкий голос вырвал меня из размышлений. — Никогда бы не подумал, что увижу столько людей под нашими знаменами.

Дядя навис надо мной — хмурый, сосредоточенный и осторожный, как и всегда. Руки заложены за спину, но в глазах — то самое выражение, которое я научился распознавать еще в первые недели на Пограничье: одобрение, которое он ни за что не признает вслух.

— Костры, шум… — Дядя огляделся. — Не боишься, что нас заметят?

— Не слишком. — Я пожал плечами. — Даже в Тайге не получится спрятать целую армию. Зато можно привести ее к Елизаветино быстрее, чем Годунову донесут и он сообразит, куда мы все подевались.

— Пожалуй, — протянул дядя. Без энтузиазма, но явно и без особого желания спорить — для этого в любом было уже поздновато. — Впрочем, сейчас меня куда больше интересует другое: у нас три машины. Святогор — твой. Руевит — тут тоже все ясно, Ольгерд Святославович уже вовсю готовится выступать… Но кто поведет последнего волота?

Катя оторвалась от пластины. Глаза блеснули — и я понял, что сестра ждала этого разговора не меньше моего.

— Тут и думать не о чем, — сказала она, нахмурившись. Ровно, деловито — будто речь шла не о штурме укрепленного села, а о покупке пары инструментов в оружейню. — Я Одаренная. И я одна знаю эти машины как никто другой. — Катя взглянул на меня и улыбнулась. — И потом, кто-то же должен прикрыть спину брату.

Дядя побагровел.

— Исключено! — Он шагнул вперед и навис над ней — два метра хмурой непреклонности. — Я промолчал, когда ты не осталась дома, но лучше сам лягу на годуновскую картечницу, чем позволю тебе идти в бой.

— Но…

— Исключено, я сказал. И не спорь!

Я огляделся. Вокруг нас уже собрались люди — негромко, без суеты, как всегда бывает, когда поблизости происходит что-то по-настоящему важное. Видимо, всех интересовало, кого именно князь удостоит чести вести в бой драгоценную машину.

Одни ждали с надеждой, другие — наверняка в сомнениях.

Ведь волот — это не только оружие и броня, почти неуязвимая для обычных пуль и картечи. Это еще и огромная цель, в которую в первую очередь будут бить и пушки, и боевые маги, включая самого Годунова с рангом Магистра — если, конечно, его сиятельство не решит отсидеться за чужими спинами.

Катя уже набрала в легкие воздуха, чтобы ответить дяде, но ее опередил Аскольд. Парень шагнул из-за моего плеча, подошел к Кате и опустился рядом с ней на колено. Она вздрогнула, когда его пальцы осторожно накрыли ее ладонь — слишком неожиданно… и слишком по-взрослому для мальчишки на каких-то пару лет старше.

— Позвольте сказать, Катерина Даниловна, — проговорил Аскольд. Будто не своим голосом — другим. Ровным и неожиданно-басовитым. — Нисколько не сомневаюсь в вашей отваге и таланте. И понимаю желание — я и сам бы хотел шагать в бой рядом с Игорем Даниловичем, облачившись в броню волота. — Аскольд чуть сжал Катины пальцы. — Однако победу в сражении приносит не только храбрость, но и благоразумие. И нам следует его проявить — уступить место в машине кому-то более сильному и опытному. Нельзя ставить собственное тщеславие выше общей цели.

Я мысленно поаплодировал парню. Видимо, походы по начальственным кабинетам все же не были напрасными — я и сам едва ли сказал бы лучше. Впрочем, на Катю такие речи обычно действовали примерно как бензин на пламя. И я уже приготовился к гневной отповеди или хотя бы к привычному фырканью.

Но вместо этого сестра вдруг покраснела. Густо, от скул до ушей. Отвела глаза и осторожно высвободила ладонь из пальцев Аскольда. Не согласилась — однако и спорить не стала.

Все смотрели на меня — ждали, что скажет князь.

А я молчал — и думал вовсе не о том, чтобы оказать кому-то честь. Перед глазами мелькали картины сражений, что мы прошли со Святогором, и я снова слышал, как под стальной ногой волота хрустят кости, а по неуязвимой броне стучат пули. Чувствовал, как огромный клинок Святогора проходит сквозь плоть, почти не встречая сопротивления, как земля содрогается от каждого шага, и кто-то кричит внизу, потому что не успел отскочить.

Это не бой — истребление. Совсем не то, чем следует заниматься девчонке в четырнадцать лет. Или пареньку — даже с четвертым магическим рангом.

— Поймите, дело не в возрасте, — произнес я наконец. Негромко — но так, чтобы услышали все. — Волот — это не только броня и оружие, а еще чары — древние и могучие. И им нужна сформированная Основа. Нужен взрослый Одаренный — в полной силе.

Я посмотрел на дядю. Тот отвел взгляд и склонил голову. Без всяких обид — он и сам знал, что без Дара управлять волотом не получится.

— Рахметов и другие офицеры поведут своих людей к укреплениям на дороге со стороны Гатчины, — продолжил я. — Нужно двигаться быстро — их машина только замедлит.

— Мы с сыном заходим с запада, в тыл, — вдруг подал голос старший Друцкий. — Старые дома, сараи, заборы… Волот скорее застрянет, чем принесет пользу.

Его сиятельство явно лукавил — он не слишком-то рвался подставляться под орудия в стальной консервной банке. И наверняка успел отговорить сына — и вряд ли хоть кто-то здесь собирался его осуждать…

Я бы уж точно не стал.

— Я в этот гроб не полезу. — Галка усмехнулся. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и в мерцании костра казалась черным силуэтом, больше похожим на тень, чем на живого человека. — Предпочитаю одежду посвободнее, князь. А в такой броне не побегаешь.

На мгновение вокруг воцарилась тишина. Такая, что я почти слышал, как скрипят усталые шеи, поворачиваясь к единственному Одаренному во всем моем воинстве, которого еще не назвали.

— Что?.. Я⁈ — Сокол отступил на шаг и вытаращился так, будто вместо меня вдруг увидел самого черта во плоти. — Матерь милосердная, ваше сиятельство, я понятия не имею, как управлять этой машиной!

— Зато вы провели с Тринадцатым в крепости не один год. А кроме того, раз уж вы ведете в бой гатчинскую дружину, вашим людям понадобится крепкая броня. А мне — толковый боец, когда мы пойдем брать детинец Годунова. — Я усмехнулся и покачал головой. — Попробуйте, господин фельдфебель. Уверен, вам понравится.

Святогор отпихнул поваленное бревно, и я шагнул вперед. Волот среагировал мгновенно, повторяя каждое мое движение: левая нога, правая, снова левая — плавно, мощно, без рывков. Где-то под броней мерно гудели движители автоматонов, а жив-камень все так же разгонял энергию от груди до кончиков огромных стальных пальцев. Даже спустя неполные пять часов марша древний металл казался не машиной, а продолжением тела. Могучим, неуязвимым и не знающим усталости.

Казалось, я мог бы идти так целую вечность, хоть вокруг уже и стемнело. Луна пряталась за тучами, но чары в шлеме Святогора давали возможность видеть немногим хуже, чем днем. А тем, кто шагал следом, помогал прожектор, установленный на плече у Тринадцатого.

Я обернулся. Армейский волот все так же шагал за мной: тяжело, чуть косолапо и неуклюже, но куда увереннее, чем когда мы отправлялись из лагеря.

— Полагаю, это можно отключить. — Я указал металлической рукой на прожектор. — Мы уже близко.

— С превеликим удовольствием! — отозвался Тринадцатый. Знакомый голос прогудел из-под брони гулко и зычно, но привычных интонаций не утратил — даже сейчас чуть искрился задорными нотками. — У меня осталось всего двадцать семь процентов заряда, ваше сиятельство! Должен сказать, у машины неплохой аппетит!

— Так хорошо чувствуете магию? — поинтересовался я.

— Если бы! — Сокол стукнул металлической рукой по шлему, и лязг разнесся по лесу. Так звонко, что кто-то из гридней за могучий спиной Тринадцатого не выдержал и чертыхнулся себе под нос. — У меня здесь прибор. Стрелочка такая, со шкалой. Катерина Даниловна показала, что к чему.

Двадцать семь процентов. Пожалуй, где-то столько же сил осталось и у людей.

Я оглядел свое измученное воинство — три сотни человек, растянувшихся между деревьями. Десять километров по Тайге — не шутки. Магический фон давил, снег лез в сапоги, ветки хлестали по лицам, и каждый овраг стоил не меньше четверти часа возни в сугробах по пояс.

Но руки бойцов все так же крепко держали оружие. Кто-то на ходу облачался в доспехи, кто-то в последний раз проверял, хорошо ли закреплен штык на штуцере. Хмуро, сосредоточенно, без тени сомнения — я не видел ни одного лица, на котором читалось бы желание повернуть обратно.

Жихарь шагал справа и чуть впереди, с двумя короткими мечами за спиной. Рамиль — слева, с секирой на плече, молчаливый и угловатый, как скала посреди Тайги. Василий шел где-то за спиной, не отставая от отца и брата.

Старая гвардия. Те, кто был рядом с моих самых первых дней на Пограничье — когда я только узнал, что имею право носить не только фамилию отца, но и его титул.

В полумраке в паре десятков шагов гремел металл — огромная тень двигалась между деревьев. Горчаков редко куда-то торопился, и волот повторял его размеренную и тяжелую поступь, едва заметно поблескивая металлическими черепами на поясе.

А где-то вдалеке за его кресбулатовым плечом мелькнуло что-то оранжевое и яркое — искра пламени аспекта. Вулкан, как и всегда, предпочитал держаться от людей подальше — но все же шел рядом, лишь слегка натягивая невидимый поводок. У огневока не было ни картечницы, ни штуцера, но он тоже готовился драться за меня — изо всех своих звериных сил.

Я остановился на небольшой опушке. Впереди еще виднелась стена из черных стволов, но я чувствовал, что пройти осталось всего ничего — только одолеть бурелом и просеку у окраины Елизаветино. Годунов ждал удара с востока, а с севера была Тайга. Оттуда не приходили враги — только редкие твари, охочие до домашней скотины.

До сегодняшнего дня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит снег под сапогами последних подходящих бойцов. Три сотни человек замерли в темноте среди деревьев, и волоты возвышались над ними — огромные, могучие и неподвижные. Ни огонька, ни звука. Только дыхание — крохотные облачка пара, поднимавшиеся к чернильному небу.

Машины, не знающие усталости. И люди — после безумного перехода через Тайгу, подобный которому не затеял бы даже сам конунг Рерик. Они смотрели на меня — снизу вверх, запрокинув головы, и в отсветах лунного света их лица казались высеченными из камня.

Я мог дать им немногое. Лишь каплю того, что горело внутри — но и ее хватило.

— Друзья мои! Едва ли еще вчера кто-то бы поверил, что простому человеку под силу одолеть дорогу, которую мы прошли сегодня. — Металлический голос Святогора прокатился среди сосен. — Но все же мы здесь. Целые и невредимые, люди, которые выдержали и темноту, и холод, и Тайгу. Ведь даже она не посмела задержать тех, кто идет сражаться за свою землю! — Я лязгнул броней, расправляя плечи. — А впереди — чужаки. Люди, которые жгли наши дома и убивали наших братьев. И мы пришли напомнить им, чего стоит ярость настоящих северян. Сегодня мы вернем себе Пограничье, и пусть Матерь и старые боги примут всех, кто встанет у нас на пути. — Я поднял вверх огромный клинок, подаренный Горчаковым. — Вы со мной⁈

В ответ мне не раздалось ни криков, ни возгласов. Вместо людей говорило оружие — три сотни рук поднялись вверх, и в лунном свете грозно заблестели мечи, секиры, топоры и штыки на штуцерах.

Этого было достаточно. Я развернулся — и Святогор, взвыв моторами под броней, устремился вперед.

Туда, где в прогалине среди сосен уже виднелись крыши Елизаветино.