Молот Пограничья. Книга VI

Глава 17

Семьдесят два километра — прежде я бы не потянул и половину. Но первый магический ранг менял правила, и сознание неслось над заснеженной землей легко, почти не встречая сопротивления. Мана расходовалась, конечно, — но примерно так же, как расходуется вода в колодце: черпаешь ведро — и тут же набегает новая.

Внизу царствовала зима. Середина февраля держала Пограничье мертвой хваткой — снег лежал плотным панцирем, дороги угадывались лишь по колеям, а редкие деревеньки прижимались к земле, будто надеялись спрятаться от холода. Дым из печных труб поднимался ровными столбами — ветра почти не было, и все вокруг казалось застывшим, как на картине из столичной Третьяковской галереи.

Я летел на запад. Справа тянулась Тайга — пока еще прирученная, знакомая. Нева здесь и была границей: обычный лес по этому берегу, магический — по дальнему. Пару минут мы с рекой как бы двигались бок о бок, но потом затянутая льдами лента ушла на север, и березы внизу тут же сменились елями и соснами. Лиственных деревьев становилось меньше, а хвойные — наоборот, набирали силу и понемногу вытесняли собратьев из своих угодий.

Уже чувствовалось — земля здесь принадлежит не людям.

Расход маны подрос. Совсем чуть-чуть — как если бы попутный ветер сменился на встречный — но я все равно ушел чуть южнее, чтобы не тратить силы попусту. Сегодня мой путь лежал не в Тайгу.

Гатчину я проскочил, едва заметив. В бывшая вотчине Зубовых теперь хозяйничали люди Сокола, и присматривать за ней я не стал. Хоть, надо признать, и стоило бы: мы отхватили самый лакомый кусочек владений покойного князя, можно сказать, столицу — и его сыну осталось… в общем, то, что осталось.

Дальше на запад деревеньки мельчали и попадались все реже. Одна, другая, третья — несколько изб, амбары, скотный двор, и снова лес. Дороги здесь чистили хуже, а кое-где и вовсе не чистили: сугробы наползали на колею, и лишь следы от саней и лошадиных копыт говорили о том, что люди тут еще живут.

Впрочем, через несколько километров все снова начало меняться — на этот раз в обратную сторону. Как и всегда около больших и богатых сел — видимо, я почти добрался до места.

Елизаветино нашлось именно там, где и должно было — почти на самой границе с Тайгой. Северная окраина села упиралась в полосу могучих сосен — темных, раскидистых, заметно крупнее своих обычных сестер к югу отсюда. Если бы не просека, прорубленная пару лет назад, лес давно бы проглотил ближайшие дворы.

Сверху Елизаветино выглядело так, как и положено поселению, которое когда-то основали варяги. В центре княжеская усадьба на возвышенности, вокруг — стена. Не частоколом, как когда-то вокруг Гром-камня, а самая настоящая: основательная, в метр с лишним толщиной, с башнями. Кое-где обвалившаяся и десятки, если не сотни раз латаная кирпичом, но все еще крепкая. Никакой защитной функции она не несла уже много лет, однако Зубовым, хотелось сохранить остатки древнего детинца.

Хоть внутри все и перестроили — и, видимо, не один раз. Господский дом возвышался над стеной двумя полноценными этажами и мансардой, и прямо у его каменного бока примостились строения рангом пониже: пара сараев, и то ли гараж, то ли конюшня. Гридница с башенкой, на которой развевался сине-желтый зубовский флаг, стояла чуть в стороне, уже у самой стены.

За которой уже начиналось само село: кирпичные дома в пару-тройку этажей, а за ними — избы с сараями и заборами вокруг. Чуть южнее усадьбы над ними возвышался храм с потемневшим куполом и небольшой площадью перед крыльцом. И уже от нее центральная улица Елизаветино расходилась в стороны: одна дорога вела на запад, вторая — на восток, к Гатчине.

И ее, похоже, уже давно перекрыли: в километре от домов на окраине села, там, где просека сужалась между двумя холмами, я разглядел завалы из срубленных деревьев, мешки с землей и что-то, подозрительно похожее на картечницу со стеной в человеческий рост. Не крепость — скорее застава на пять-шесть дозорных. Достаточно, чтобы задержать непрошенных гостей на несколько минут, пока подтянется подмога.

Но полноценную оборону тут не готовили, хоть сил для нее явно хватало: на утоптанном плацу перед усадьбой я насчитал человек сто с лишним, и еще столько же копошились по дворам, у складов и у техники. И среди них лишь изредка попадались фигуры в тулупах, шинелях и зубоских камуфляжах — все, что осталось от дружины, которую мы с дядей и Горчаковым размолотили у крепости на Черной.

Елизаветино заняли «черные» — только на этот раз уже не «гастролеры» без знамен и знаков отличия, а полноценная княжеская дружина. Шевроны на рукавах годуновских я рассмотрел хорошо: бело-синие, продольные — слева стрела, справа сабля. Выглядело забавно, будто кто-то старательно насыпал на герб как можно больше ненужных деталей.

Даже саблю на шевроне сжимала не рука, а птичья лапа.

— Нечего тебе лезть на Пограничье, курица, — усмехнулся я про себя.

И полетел дальше — туда, где на площади перед храмом стоял армейского вида грузовик с краном. Со стрелы свисал на цепях деревянный ящик — длинный, тяжелый, обшитый досками и перетянутый стальными полосами. Здоровенный — метров пять в длину и не меньше двух в ширину.

И что-то в нем мешало подлететь ближе: от ящика во все стороны расходились чары. Не боевые, скорее охранные. После того, как я забрал жив-камень из алтаря в Гатчине, зубовская вотчина осталась без полноценной магической защиты, но здесь она все же отработала — кто-то позаботился, чтобы любопытные вроде меня не совали нос.

Ящик опускали медленно, осторожно. И судя по тому, как натянулись цепи и как просел грузовик под весом, содержимое было тяжелым — под тонну, если не больше.

Годунов стоял тут же, у крыльца храма — высокий, в темном пальто, без шапки. С тем же щегольским видом, что и в кабинете Орлова, — только на этот раз без шелкового галстука. Он следил за разгрузкой, раздавал команды — но вдруг замолчал и повернул голову.

Не ко мне, конечно — пока просто в сторону, будто почувствовал сквозняк в запертой комнате.

Силен. Магистр — и не только по факту наличия высшего аспекта. Вряд ли Годунову хватило бы умения засечь мою астральную проекцию, но его Основа вскинулась, как сторожевая собака: чуяла присутствие чужой силы даже там, где глаза ничего не замечали.

Я развернулся и полетел прочь. Старался не торопиться, чтобы не привлекать лишнего внимания, и заодно по пути запоминая все, что успел увидеть.

Укрепления, солдат, орудия — семь штук со стороны восточной дороги, и еще два или три в обрешетке, не распакованных. Четыре картечницы, с десяток грузовиков, не считая легковых машин. Пушки не окапывали, а некоторые уже стояли на колесных лафетах, готовые к маршу.

Годунов явно не планировал сидеть в обороне — он собирался наступать.

Когда я поднялся повыше, взгляд случайно наткнулся на крохотную точку на просеке. Она мелькнуло внизу, у кромки леса, метрах в двухста от ближайшей избы. Темная на белом — слишком неподвижная для зверя и слишком большая для коряги, торчащей из сугроба.

Я опустился ниже. Тело в черном камуфляже и годуновским шевроном на рукаве лежало ничком, наполовину занесенное снегом. Рядом виднелась полоса на снегу, смятые ветки и подтаявший край — явно волокли от села, но прятали без особого старания.

Не иначе кто-то из наших постарался. И я, кажется, уже догадывался — кто именно.

Холмы поднимались к северо-востоку от села полосками кустарника и пологим склоном, на котором деревья росли пореже. Вздумай я обустроить наблюдательный пункт — выбрал бы как раз такое место: на безопасном отдалении и достаточно высоко, чтобы видеть усадьбу.

Галка отыскалась метрах в пятистах от окраины. Лежала в снегу на самом гребне холма, расстелив под собой плащ. Снег присыпал спину и плечи — она явно была здесь давно. Бинокль в руках почти не двигался, и даже пар от дыхания не выдавал позицию, хоть мороз обрушился на Пограничье еще с ночи.

Пока я смотрел, Галка зачерпнула горсть снега и закинула в рот — не поморщившись, привычным движением, будто делала это уже сотый раз. Расстояние до села было великовато даже для древней фузеи с зачарованными пулями, а вот как следует рассмотреть все через окуляры и сосчитать людей и технику — в самый раз.

Я завис над Галкой сверху — и она вдруг замерла. Опустила бинокль, чуть повернула голову, будто прислушиваясь к чему-то — и, перевалившись на спину, посмотрела прямо на меня.

А потом улыбнулась и показала язык.

Я усмехнулся — и позволил чарам алтаря утянуть меня обратно, в подземелье Гром-камня. И несколько мгновений стоял, заново привыкая к собственным рукам и ногам. После полета над Тайгой тело показалось неповоротливым и чужим — как и всегда.

— Ну как, получилось?, — негромко поинтересовался дядя. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Тут даже по прямой километров семьдесят будет… Скоро отца обгонишь.

— Пока не обогнал, — вздохнул я, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. — Тяжеловато.

— Что разглядел?

— Готовятся. — Я пожал плечами. — Две-три сотни бойцов, орудия, техника. И сам Годунов тоже там.

— Понятно.

Дядя поморщился. Он наверняка и так неплохо представлял, что я могу увидеть — но, видимо, еще надеялся, что мы хотя бы месяц проживем без приключений.

Зря.

Два волота стояли рядом — как старший и младший брат, которые к тому же еще и выросли в разных семьях.

Святогор, даже неподвижный, выглядел так, словно в любой момент готов шагнуть вперед. Доспехи из кресбулата тускло мерцали в свете керосиновых ламп, шлем будто втянулся в могучие плечи, а защитные руны на кирасе отзывались на мое присутствие едва ощутимой вибрацией. Машина родом из глубины веков — ровно две сажени безупречной работы древних мастеров.

Армейский волот рядом с ним смотрелся могучим, но бестолковым бедным родственником. Четыре метра стали, облупившейся зелени и стертых имперских орлов. Ржавчина и вмятина на левом плече никуда не делась, но кое-что изменилось: Катя уже успела снять часть доспехов и добраться до металлических внутренностей, а пластины кирасы, поножи и шлем переместились на верстак.

— Не заржавеют? — поинтересовался я, разглядывая железки и развешанные над ними гаечные ключи, напильники и отвертки. — Да и инструмент… Тайга все-таки.

Катя даже не обернулась. Она стояла на стремянке, по пояс забравшись в могучую грудь волота, и что-то прикручивала внутри.

— Не заржавеет. — Рука в пропитанной маслом перчатке высунулась наружу и указала куда-то в угол. — У меня подавитель стоит. Вон там.

На деревянной полке расположился какой-то прибор — коробочка размером с кулак с крохотным жив-камнем в медной оправе. От него во все стороны расходились едва ощутимые потоки. Чары — тонкие, аккуратные — работали без спецэффектов, но их явно хватало уберечь металл и механизмы от магического фона Тайги.

— Занятно… — я прищурился. — Воскресенский сделал?

— Нет. Сама.

Катя наконец выбралась из груди волота, стащила перчатки и принялась оттирать руки тряпкой, смотря на меня сверху вниз. Как и всегда, она нарядилась в комбинезон и старую отцовскую рубаху, а с черным пятном на щеке куда больше походила на механика-моториста, а не на сиятельную княжну.

— Сама… Поступать вам надо, Катерина Даниловна, — улыбнулся я. — В московскую Академию. С таким талантом Воскресенский без экзаменов на курс возьмет.

— Ну вот как закончится все это дело, так и пойдем. — Катя спустилась со стремянки и легонько хлопнула волота по металлическому боку. — А пока — сам видишь.

— И как он?

— Тринадцатый-то? Да чего ему будет? — Катя обошла машину кругом, задрала голову и прищурилась. — Провода, шестерни, чары — как по линейке. Тут и ломаться-то нечему. Заржавел слегка, но десять лет — не сто пятьдесят. Еще походит.

— Тринадцатый? — Я приподнял бровь. — Это…

— Номер, — пояснила Катя и, шагнув к верстаку, коснулась огромного наплечника. — Уж не знаю, когда его нарисовали.

Действительно, на покрытой царапинами и сколами детали брони поверх «зеленки» — белой краской, явно по трафарету — были намалеваны две цифры. Единица сохранилась чуть лучше, а тройка стерлась настолько, что я едва сумел ее разобрать.

Тринадцать. Тринадцатый.

Руевит и Святогор — механические доспехи князей — гордо носили имена, а армейскому волоту достался только номер. Не знаю, была ли в этом справедливость, но какой-то смысл определенно имелся. Я почему-то сразу представил еще дюжину похожих стальных великанов, поступивших на государеву службу еще в прошлом веке.

С тех пор миновала сотня с лишним лет. Половину волотов наверняка уничтожили немецкие орудия во время войны, некоторые остались в песках далеко на юге. Ближайших сослуживцев номера тринадцать — а наверняка когда-то на Пограничье таких машин было куда больше — забрала Тайга. А сам он пережил если не всех, то многих, с кем покинул сборочный цех императорского завода. Честно оттрубил свое на том берегу Невы и в конце концов лишился жив-камня и вышел на пенсию, упокоившись в каземате крепости.

А потом оказался здесь — снова на службе.

— Тринадцатый. — Я развернулся и шагнул обратно к волоту. — А знаешь — неплохое имя. Может, число и несчастливое, но ему оно явно принесло удачу.

— Удача нам понадобится. Да и еще одна такая же машина не помешала бы.

Голос раздался от ворот сарая. Горчаков стоял в проеме, занимая его чуть ли не целиком — огромный, в распахнутом тулупе, с покрытой инеем бородой.

— Ольгерд Святославович!

Я шагнул навстречу. Старик улыбнулся — коротко и скупо — зато руку мою стиснул так, что пальцы хрустнули. В крепость он не заглядывал уже давно, хоть и бывал по соседству. Видимо, узнал от кого-то из гридней, что у меня появилась еще одна боевая машина — и не усидел дома в Ижоре.

— Рад вас видеть. — Я осторожно освободил руку из медвежьей хватки. — Хоть, полагаю, и причина для встречи не слишком радостная.

— Как и всегда, Игорь… Катерина Даниловна. — Горчаков изобразил положенный по этикету поклон, прошел в сарай и остановился между волотами, поворачивая голову от одного к другому. Потом положил ладонь на стальную обшивку армейского и одобрительно хмыкнул. — Значит, правду говорят… Обе машины на ходу?

— Пока только Святогор. Но и этот — скоро будет. — Катя подошла чуть ближе и, прищурившись, спросила: — Вы ведь здесь для того, чтобы мы починили и Руевита, не так ли?

Ее сиятельство вредина, как и всегда, не стала ходить вокруг да около.

Горчаков ответил не сразу. Старик ставил честь рода превыше всего, и гордость имел соответствующую. Ему наверняка было бы непросто обратиться с просьбой даже ко мне — другу и соседу, с которым он не раз сражался бок о бок — а уж к девчонке…

— Именно так, Катерина Даниловна. — Горчаков склонил голову. — Вы не хуже меня знаете, что нас ждет — и знаете, что моей дружине нужен волот. И, клянусь Перуном, нужен позарез. — Старик говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — И так уж вышло, что вы — единственный человек на всем Пограничье, кто умеет чинить эти машины, а ваш брат — кузнец, способный выковать для Руевита новую броню. Разумеется, я готов заплатить — столько, сколько потребуется, даже если для этого придется…

— Об этом не волнуйтесь. — Я махнул рукой. — По воле его величества я сдал камень из сейфа Зубова в Таежный приказ, так что денег у нас предостаточно — и половина ваша по праву. Хватит на все.

Горчаков нахмурился. И его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло.

— На все — кроме жив-камня, — мрачно усмехнулся он. — А без него Руевит не сдвинется с места.

— Камень мы найдем. Можете не беспокоиться, Ольгерд Святославович. А вот чего нам точно не хватает, — Я обвел взглядом инструменты, верстаки, стремянку и две металлические фигуры перед нами, — так это места. Похоже, Катерине Даниловне нужен сарай побольше.