Навсегда

Что исстари зовется Тихим Доном,

Но голосистым, в дальнем далеке

Ушло, во времени осталось оном,

В полузабытой песне и тоске.

Что исстари зовется Тихим Доном,

Предстало вдруг в английском городке.

И будто колокольным перезвоном

Все всколыхнуло в старом казаке.

Он стар, но кажется еще могучим,

Он стар, но вот осанкой в крепыша.

И песнею старинной и тягучей

Как будто с места стронута душа.

Во взлете, в удали казачьей, в хоре

Услышал властный зов родных сторон.

В смятении своем, в сознаньи горя

Вдруг встал и сел, и вновь поднялся он.

Неужто все в судьбе бесповоротно?

Идет сквозь зал к сынам земли родной.

Сквозь жизнь свою, как будто безотчетно.

Далось то чувство — тяжкою ценой.

Поют. Но каждый ведь — советский, «красный»!

Всю жизнь считал он: «красные» — враги.

И вот иное медленно, но ясно

приходит в сердце: боже, помоги!

К хормейстеру казачьего ансамбля

подходит и не видит в нем врага.

Ослабли ноги. Звуки слов ослабли:

— В степи все так же глубоки снега?..

— Все так же, дед. Они, снега, все так же

Зимой в степях придонских глубоки.

Но вод разлив весной стал шире даже…

Казак вздохнул: — Разлив моей реки…

Вздохнул, поник:

— Чужбина. Мы в позоре.

Ошибка жизни — мы твои рабы…

И маята в его орлином взоре.

И в дрожи рук — трагедия судьбы.