Навсегда

Мне Давид Кугультинов поведал о том,

Было то в предвоенном, сороковом.

Изумлялись (степные им краски новы)

Наши гости — писатели из Москвы.

И намечено было в один из дней

Показать диковатых калмыцких коней.

Неподатливость вечной загадки кляня,

Вот выводят строптивое чудо — коня.

Понимают умельцы и удальцы,

Что поддела — стихию вести под уздцы.

Вот он, вызов судьбы — необузданный конь.

Укроти, усмири — и уйдешь от погонь.

И пройдешь сквозь огонь, но попробуй затронь

На взаимность глядит иронически конь.

Вот один хоть и ловок, а все же слетел,

И пытать снова жребий он не захотел.

Чья же воля прикажет, рискнуть повеля?

Кто второй?..

— Да куда ты! Опомнись, Илья!

Поубавь-ка азарт. Вновь за старое. Брось!

И потом неприлично, подумай, ты — гость!

Риск Сельвинского — это не риск новичков.

Так решимость посвечивала из-под очков,

Так, что Городовиков — сам хозяин легенд —

Сомневался и медлил всего лишь момент.

Понял сущность отваги, азарт извиня:

Надо сесть на коня! Надо сесть на коня!

Только вверх, только вверх на подъеме крутом

А что будет потом — это будет потом!

Хоть в отчаянье, с перекошенным ртом,—

А что будет потом — это будет потом!

Ждет читатель вполне приземленный ответ:

Он свалился на землю? Свалился иль нет?

Извините, у строк не такая здесь стать,

Чтоб ушибы считать и ошибки считать.

Было все: от обид, что не встретишь лютей,

От ударов судьбы до разгромных статей.

У России учился, а не у судьбы.

Эпос, мощь — это зов не ее ли трубы?

Он себя не щадил, на «Челюскине» был,

С конным корпусом в дерзкие рейды ходил.

Ошибался порой, ушибался порой,

До последнего дня не покинул он строй,

До последней строки, до последнего дня:

Надо сесть на коня! Надо сесть на коня!

Как больно мне писать об этом дне…

Что день? И век нам кажется коротким…

— Я милого узнаю по походке,—

На палку оперевшись, крикнул мне.

— Совпало так, мы — вольные казаки,

Мои в Москве… (таинственно изрек).

Как засидитесь, в их глазах упрек

И подают вам вежливые знаки.

И, испытующе взглянув на миг,

Доверил тайный вздох: «Люблю своих!..

Калитка пасть недавно растворила,

А пусто без Оксаны и Кирилла…»[4]

И помолчав — Когда же ваш отъезд?

Вот тем, кому легко срываться с мест,

Завидую. Что вам в такой награде?

Сегодня здесь, а завтра в Волгограде.

Когда легко, то это не в цене…

Навеки это недоступно мне…

Ему, прошедшему сквозь все фронты,

Вдруг оказаться на плацдарме сжатом?..

И дрогнуть пред запретом широты?..

Нет, он в труде был смертником-солдатом,

Творец простора, человек движенья,

Арктические льдины пораженья

Он взламывал. Ему платили дань

Все времена, Полтава и Казань.

Он хочет что-то вспомнить, сдвинул брови:

— Ведь ваша мать в «Борисе Годунове»

Когда-то пела Ксению? Ведь так?

Потом поймете вы, что не пустяк

Вопрос мой. Ну-ка расскажите снова:

Итак, при появленьи Годунова

Пугалась дочь?.. Пугалась не отца —

Царя!..—

Встал и прошелся до крыльца,

Вернулся. Сам с собой о чем-то споря:

— Не клеится чего-то в разговоре,

И слова вымолвить вам не даю…

…Беседу вы запомнили мою

При Озерове и его питомцах,

Что есть стихи земные, и от солнца

В них только отблеск. Радужной игрой

Они прекрасны.

Но ведь есть порой

Не строки, а живые организмы,

В них свет своей, как бы отдельной жизни.

Всю чашу будто дал поэт испить…

И вдруг: «Хорошо бы собаку купить…»

Не Бунин тут, не сочиненье это.

Такое выше самого поэта.

Замолк. Глядит. И вдруг, смутившись, встал.

Смутился оттого, что так устал.

И покачнулся, над собой не волен.

Мне стало стыдно: он смертельно болен

И так устал! И в том моя вина!

И я сказал, что ждет меня она,

И мне пора идти. Он эту фразу,

Конечно, как уловку, понял сразу.

Спросил — Она жестока, как всегда?

Но не горюйте, это не беда,

Вот бедствие, — сказал он убежденно.—

Вот полный ужас — стать вдруг не влюбленным.

Прощайте, Окунев!.. — Я вздрогнул: здесь зерно

Догадки, что уже не будет встречи?..

Сентиментальности нам не дано.

Как ложный стыд порою нас калечит!

Не обнял я его. А так хотелось!

Бездарна и тупа моя несмелость.

Я это не прощу себе вовек,

Я не прощу. И это хуже пытки.

Пошел я. Оглянулся у калитки:

Родной, незаменимый человек

Стоит и не уходит…