Няня по приказу

Глава 12. Сломанный фасад

Лика

После зоопарка что-то сдвинулось. Не глобально. Микроскопически. Но воздух в пентхаусе стал другим — менее разреженным, менее стерильным. Правила остались, но теперь они напоминали не устав военного времени, а… расписание детского сада. Жёсткое, но имеющее смысл.

А потом сломался лифт. Вернее, не сломался, а его отключили на плановое техобслуживание на целые сутки. В нашем небоскрёбе это было событием уровня небольшого апокалипсиса. Для всех жильцов — проблема. Для Демида Волкова, живущего на пятидесятом этаже — вызов, брошенный самой вселенной его священному порядку.

Я узнала об этом утром от слегка паникующей Надежды Ивановны. «Господин в ярости», — шепнула она, делая круглые глаза. — «Говорит, у него переговоры в 10, а он в пижаме! Ему должны были привезти костюм из химчистки, а тут вот какая оказия приключилась!»

Интересно, подумала я. Что важнее для «господина»: прибыль или презентабельный вид? Оказалось, оба фактора одинаково важны и их одновременная недоступность ввергла его в ступор.

Я застала его в прихожей. Он стоял перед зеркалом, но не для того, чтобы поправить галстук. Он был в тех самых мягких спортивных брюках и простой футболке, с мокрыми от душа волосами. В руке он держал телефон, и его лицо было искажено редкой для него гримасой беспомощной ярости.

— …спуститься по лестнице? С пятидесятого? Вы с ума сошли? — шипел он в трубку. — У меня через сорок минут видеоконференция с Цюрихом! Нет, вы мне пришлите вертолёт на крышу. Что значит «нет разрешения»? Купите разрешение!

Он бросил телефон на консоль так, что стекло задрожало, и провёл руками по лицу. В этот момент он увидел меня в отражении. Его плечи напряглись, но расслаблять позу он уже не стал. Фасад был треснут.

— Лифт, — глухо констатировал я, стараясь сохранить нейтральный тон.

— Гениальное наблюдение, — отрезал он, не оборачиваясь. — Теперь я заперт здесь, как… — он не договорил, но было ясно, что сравнение было бы нелестным.

— Можно спуститься по лестнице, — предложила я.

— Спасибо, не догадался, — язвительно бросил он. — Пятьдесят этажей, Соколова. Это около тысячи ступеней. Вы представляете?

— Представляю, — кивнула я. — Но у вас есть выбор: опоздать на переговоры или явиться на них потным и в спортивных штанах после пробежки в тысячу ступенек. Или… — я сделала паузу.

Он медленно обернулся. Его взгляд был острым, усталым и лишённым обычной непроницаемости.

— Или? — Или провести переговоры отсюда. В пижаме.

Он замер, переваривая эту кощунственную мысль. Вести многомиллионные переговоры из дома? В непрезентабельном виде? Это было против всего его кодекса.

— Камера, — сказал он наконец. — Она захватит фон.

Я оглянулась. Стеклянная стена, диван, абстрактная картина. Всё кричало о деньгах и бездушии. — Фон можно изменить, — сказала я. — Виртуальный. Или… — мои глаза упали на дверь в комнату Миши. — Или сделать его человечным.

Он смотрел на меня, будто я предлагала ему выйти на переговоры в костюме клоуна.

— Что ты имеешь в виду? — Пойдемте, — сказала я, не став объяснять, и пошла в гостиную.

Через десять минут мы создали «офис». Не в кабинете с его леденящей атмосферой, а в углу гостиной. Отодвинули диван, чтобы в кадр попала не панорама города, а стена с единственной в этой комнате личной вещью — большой, слегка кривой, но яркой акварелью Миши, которую мы недавно повесили в раму (мой тихий саботаж, который Демид почему-то проигнорировал). Я принесла из его кабинета ноутбук, док-станцию, поставила на журнальный столик. Свет падал сбоку, мягко, не создавая бликов.

Демид стоял посреди этой импровизации, всё ещё в своих домашних брюках, но уже с наброшенной на плечи тёмной пилоткой — единственным элементом «офисного» стиля, который я смогла найти. Он смотрел на тестовое изображение с камеры. На экране был он, на фоне детского рисунка с весёлым солнцем и синим слоном.

— Это непрофессионально, — пробормотал он, но без прежней уверенности.

— Это по-человечески, — возразила я. — Это показывает, что у вас есть жизнь помимо графиков. Что вы не робот. Инвесторам это нравится.

Он бросил на меня взгляд, полный сомнения, но время поджимало. Он сел, поправил камеру, глубоко вздохнул.

— Хорошо. Всем покинуть зону видимости. И тишина.

Я забрала Мишу (который с интересом наблюдал за процессом) к себе в комнату. Мы сидели на ковре и строили замок из лего, но я прислушивалась. Сначала звучал его голос — привычно чёткий, властный, отстранённый. Потом пауза. Ответ на английском. Ещё пауза. И вдруг… он засмеялся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех. Потом его голос стал другим — менее гладким, более заинтересованным, живым. Он спорил, приводил доводы, и в его тоне не было прежней стальной непогрешимости. Была увлечённость.

Минут через сорок дверь приоткрылась. Он вышел, всё ещё с наушником в одном ухе, но на лице у него было странное, отсутствующее выражение.

— Всё хорошо? — тихо спросила я.

Он вынул наушник, взглянул на меня, словно впервые видя.

— Они… приняли условия. Без поправок, — сказал он неверию. — И сказали, что рады видеть «более человечное лицо компании». Что за чушь?

Я улыбнулась.

— Не чушь. Стратегия.

Он молча смотрел на меня, потом на свою пижаму, потом на рисунок Миши в гостиной. Его фасад, выстроенный из дорогих костюмов, кабинетов с видом на город и безупречного контроля, сегодня дал трещину. И оказалось, что под ним… ничего не рухнуло. Мир не перевернулся. Сделка состоялась. А он сидел в мягких штанах, и ему было… удобно.

Вечером он не ушёл сразу в кабинет. Он остался в гостиной, с ноутбуком, на том же месте. Миша пристроился рядом с планшетом. Я читала книгу в кресле. Никто не говорил. Но это молчание больше не было враждебным или неловким. Оно было… общим. Тихим гулом жизни, которая, наконец, пробилась сквозь бетон и стекло.

Перед сном, проходя мимо, он остановился.

— Соколова. — Да? — Спасибо. За… решение.

Он не сказал «за помощь». Он сказал «за решение». Это был высший комплимент от человека, который ценил только эффективность. Но в его глазах я увидела нечто большее — признание. Признание в том, что моё «непрофессиональное» человеческое решение оказалось эффективнее всех его безупречных планов.

Фасад был сломан. И сквозь трещину наконец-то стал виден человек. Не идеальный. Не всесильный. Но настоящий. И, возможно, именно такой, какой был нужен. И мне, и Мише. И, как начинало казаться, ему самому.