Няня по приказу

Глава 4. Первый бунт

Лика

Терпение — не бесконечный ресурс. Особенно когда его испытывают на прочность тихим саботажем в течение трёх дней. Три дня я была образцовой узницей. Я аккуратно составляла списки. Вежливо отчитывалась. Удерживала Мишу в рамках, обозначенных «порядком». Мы рисовали карандашами на специально выделенных альбомах. Собирали конструктор исключительно на коврике в его комнате. Кастрюльный оркестр больше не собирался.

Демид почти не появлялся. Он уходил раньше, чем мы вставали, и возвращался, когда Миша был уже в кровати. Казалось, система работает. Но внутри меня копилось глухое, яростное негодование. Оно кипело каждый раз, когда я слышала щелчок входной замка — звук тюремщика, возвращающегося в крепость. Каждый раз, когда я получала от экономки Надежды Ивановны (той самой элегантной женщины) папку с распечатанным «Распорядком дня и питания для Михаила Демидовича», одобренным господином Волковым. Я была не няней. Я была высокооплачиваемым исполнителем чужой воли, запертым в роскошном террариуме.

Мой бунт начался с мелочи. С музыки.

В тот вечер Миша был особенно задумчив. Он сидел у окна, глядя на дождь, стекающий по стеклу, и строил из лего очередной космический корабль.

— Скучно, — объявил он без эмоций. — А что не скучно? — спросила я, откладывая свою книгу. — Музыка. Громкая.

В моей голове тут же вспыхнула красная лампочка: «ПРАВИЛО. ШУМ. НЕДОПУСТИМО». Но внутри что-то ёкнуло. Другое правило, моё личное, неписаное: видеть счастье в его глазах.

Я взяла свой телефон, подключила его к умной колонке в гостиной (её присутствие, как и всё здесь, было функциональным и бесплотным) и нашла плейлист. Не детские песенки. Настоящую, живую, бодрую музыку. С гитарами и громким барабаном.

Первые аккорды прозвучали, как выстрел. Миша вздрогнул, а потом его лицо озарилось восторгом. Он вскочил.

— Это КИНО! — закричал он. — Я знаю! Это круто!

Он начал прыгать по белому ковру, размахивая своим кораблём, топая ногами в такт. Я не выдержала и рассмеялась, поднявшись с дивана. И мы затанцевали. Безумно, безобразно, сбиваясь с ритма, топая и хлопая. Мы были двумя единственными душами во всей вселенной, которые взбунтовались против тишины.

Мы не услышали, как открылась дверь. Мы почувствовали. Музыка заглушала звуки, но атмосфера в комнате сменилась резко, как если бы внезапно выключили солнце. Мы замерли на полуслове, на полупрыжке.

Демид Волков стоял в дверном проёме. Он не снял пальто — длинное, тёмное, с каплями дождя на плечах. В руках — кожаный портфель. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза… глаза прожигали пространство между нами, жаркие и опасные. Он смотрел на мою растрёпанную причёску, на мою улыбку, застывшую на губах, на Мишу, замершего с игрушкой над головой.

Он не сказал ни слова. Прошёл мимо нас, как мимо мебели, к панели управления и одним точным движением выключил музыку. Грохочущая тишина, наступившая после, была в тысячу раз громче любой песни.

— Надежда Ивановна, — его голос был тихим и ровным, но он резал воздух, как лезвие. — Отведите Михаила в ванную. Пора готовиться ко сну.

Экономка, возникшая из ниоткуда, как тень, молча взяла за руку остолбеневшего Мишу и увела. Он не сопротивлялся, только обернулся и посмотрел на меня большими, испуганными глазами.

Мы остались одни. Я стояла посреди гостиной, чувствуя, как адреналин сменяется леденящим стыдом и злостью. Он медленно снял пальто, повесил его на вешалку, поставил портфель. Каждое движение было обдуманным, замедленным, как у хищника перед прыжком.

— Объясните, — наконец сказал он, поворачиваясь ко мне. Он даже не повысил голос.

— Он… ему было скучно, — начала я, и мой голос прозвучал жалко и неубедительно. — Мы просто… — Я не спрашиваю о его состоянии. Я спрашиваю о нарушении правил, — перебил он. Он подошёл ближе. От него пахло холодным улицей, дорогой кожей и гневом. — Вы находитесь в моём доме. Вам платят за соблюдение установленного режима. Шум после восьми вечера запрещён. Я говорил это.

— Это не был шум! Это была музыка! Жизнь! — выпалила я, и злость пересилила страх. — Вы хотите, чтобы он рос в тихом, стерильном саркофаге? Чтобы он боялся громко дышать?

— Я хочу, чтобы он вырос дисциплинированным и умеющим себя контролировать! — его голос впервые сорвался на полтона выше, и это было страшнее любой тирады. — Чтобы он понимал, что у всего есть своё время и место! Не для того я нанял вас, чтобы вы устраивали здесь вакханалии!

Слово «нанял» ударило меня, как пощечина. Оно обнажило суть наших отношений: работодатель и провинившийся сотрудник.

— Вы наняли меня, чтобы у него все было хорошо! — почти крикнула я. — А ему хорошо, когда он смеётся и танцует, а не ходит по струнке, как солдат! — Его «хорошо» не должно разрушать порядок, в котором он живёт! — Он был уже в двух шагах. Его близость была физически ощутимой, угрожающей. — Вы думаете, вы первая, кто пытается быть «доброй»? Кто потакает его капризам? Вы знаете, чем это заканчивается? Хаосом, который потом расхлёбываю я! Один я!

В его голосе прозвучала неожиданная, сырая нота. Усталость? Отчаяние? Она мелькнула и тут же была задавлена.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — никакой музыки в общих зонах. Никаких танцев. Ваши обязанности — следить за соблюдением распорядка, развивающие занятия в тихом режиме, прогулки. Всё. Вы не арт-терапевт. Вы — обслуживающий персонал. Понятно?

Это был не вопрос. Это был приговор.

В горле у меня стоял ком. Глаза предательски застилали слёзы унижения и ярости. Я не позволила им выкатиться. — Понятно, — прошипела я. — Совершенно понятно, господин Волков. Я — обслуживающий персонал. Прошу прощения за вакханалию.

Я повернулась, чтобы уйти, но его голос остановил меня.

— Соколова. Я обернулась. — Ещё один срыв режима, — сказал он тихо, — и наш контракт будет расторгнут. Независимо от того, сколько осталось до трёх месяцев. Я найду кого-то более… управляемого.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл в кабинет, щёлкнув замком.

Я стояла одна в огромной, теперь абсолютно беззвучной гостиной. От танца осталось лишь смятое место на ковре. Музыка в телефоне была приглушена. Мой первый бунт был подавлен. Быстро, эффективно и сокрушительно.

Я проиграла битву. Но война, я чувствовала это каждой дрожащей клеткой своего тела, только начиналась. И если он хотел порядок, он его получит. Но он ещё не знал, насколько творческим и изобретательным может быть тихий саботаж обслуживающего персонала.