Няня по приказу

Глава 22. Уязвимость

Лика

Он проснулся, когда солнце уже поднялось над небоскрёбами. Плед сполз с его плеч, он сидел на полу, привалившись к кровати Миши, и впервые за всё время я увидела Демида Волкова… потерянным.

Миша спал. Ровно, глубоко, с прохладным лбом. Кризис миновал. Но Демид, казалось, не замечал этого. Он смотрел на племянника с такой концентрацией, будто боялся, что тот исчезнет, стоит отвести взгляд.

— Ему лучше, — тихо сказала я. — Температура спала. Он просто спит.

Он кивнул, но не шелохнулся. Его рука лежала на краю матраса, рядом с Мишиной ладошкой, но не касалась. Как будто он боялся прикоснуться. Как будто боялся, что его прикосновение может причинить боль.

— Демид, — я присела на корточки рядом с ним, оказавшись на одном уровне. — Ты слышишь? Ему лучше.

— Я слышу, — ответил он. Голос был хриплым, севшим от бессонницы и молчания. — Я просто… не могу перестать видеть это.

— Что?

Он поднял на меня глаза. В них не было той стальной брони, к которой я привыкла. Они были открытыми, воспалёнными, полными такой древней, невысказанной боли, что у меня сжалось сердце.

— Её. Таню. Я видел её вчера. В нём. Когда он лежал и бредил, звал маму. Я видел её лицо. И я думал только об одном: я снова не справился. Я снова не уберёг.

Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину комнаты, как тяжёлый камень.

— Я не был там, когда она нуждалась. Я был занят. Деньгами, сделками, своей чёртовой империей. Я думал, что успею. Что будет завтра, послезавтра, через год. А завтра не случилось.

Его пальцы сжались в кулак на одеяле.

— И когда он заболел, я понял: я до сих пор не здесь. Я физически здесь, но моя голова… я всё время просчитывал риски. Вероятность осложнений. Качество лекарств. Квалификацию врача. Я пытался управлять болезнью, как управляю проектами. Как будто это можно запланировать, проконтролировать, купить.

Он замолчал, сглотнул. Я сидела рядом, боясь дышать, боясь спугнуть эту исповедь.

— А потом я увидел тебя, — продолжил он, не глядя на меня. — Ты не считала. Ты не планировала. Ты просто… была. Держала его за руку, вытирала пот, пела ему эту глупую колыбельную. И я вдруг осознал, что всё, что я делал — всё это неправильно. Он не нуждается в моём контроле. Он нуждается во мне. Просто во мне. Без графиков, без стратегий, без страха.

Его голос дрогнул, сломался.

— А я не знаю, как это. Я забыл, как это. Я столько лет был только функцией, что перестал быть человеком. А когда пытаюсь им быть — у меня ничего не получается. Я не знаю, как утешать. Не знаю, как говорить о чувствах. Я даже обнять его не умею — я проверял, это выглядит неестественно, я не знаю, куда деть руки, как долго держать…

Он замолчал, и в этой тишине было столько отчаяния, что мне захотелось закричать.

Я осторожно положила ладонь на его сжатый кулак.

— Ты сейчас здесь, — сказала я. — Ты не ушёл на работу. Ты не заперся в кабинете. Ты просидел всю ночь на полу у его кровати. Это и значит — быть человеком.

Он покачал головой.

— Этого мало.

— Этого достаточно, — твёрдо сказала я. — Для него — достаточно. Он не ждёт от тебя совершенства, Демид. Он ждёт тебя. Того, кто есть. Не идеального дядю, а просто своего дядю Дему.

Он посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. Не пролитые, нет — застывшие на самой границе, готовые пролиться, но сдерживаемые годами выученной дисциплины.

— Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что однажды не смогу. Не смогу быть для него тем, кто нужен. Что он вырастет и поймёт, какой я на самом деле. Что он возненавидит меня за все эти годы… за эту тюрьму, которую я для него построил.

— Ты построил эту тюрьму не для него, — сказала я. — Ты построил её для себя. Чтобы спрятаться от страха потерять ещё кого-то. А Миша — он не тюрьма. Он твой ключ.

Он замер.

— Ключ?

— К тебе самому, — кивнула я. — К тому, чтобы перестать быть функцией. Начать жить, а не управлять. Каждый раз, когда ты остаёшься с ним, играешь, смеёшься, злишься, боишься — ты становишься чуть более живым. И он это видит. Он любит тебя не вопреки, а благодаря. Потому что ты настоящий.

Я сжала его кулак, заставляя разжать пальцы.

— Ты справился. Слышишь? Он жив. Он здоров. Он спит, потому что знает — ты здесь. И я здесь. Мы команда. И мы не дадим ему пропасть.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно, очень медленно перевернул ладонь и сплёл свои пальцы с моими. Не сжимая. Просто соединяя.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что была здесь сегодня. И за то… что не убежала, когда увидела всё это.

— Я никуда не собираюсь убегать, — ответила я. — От тебя трудно убежать. Ты слишком медленный после бессонной ночи.

Он хмыкнул. Коротко, почти беззвучно. Но это был смех. Настоящий, живой, пробившийся сквозь многолетнюю корку льда.

В дверях показалась заспанная физиономия Надежды Ивановны.

— Господин, Лика… я пришла, а вы… Господи, вы ж всю ночь! Я сейчас завтрак…

— Не надо, — перебил Демид, не отпуская моей руки. — Мы сами. Сегодня сами.

Она посмотрела на наши сплетённые пальцы, на его растрёпанные волосы, на мои круги под глазами. И, кажется, поняла что-то, что не нуждалось в словах.

— Хорошо, — только и сказала она и тихо исчезла.

Миша пошевелился, открыл глаза. Посмотрел на нас мутным, ещё сонным взглядом.

— Дядя Дема? Лика? — прошептал он. — Вы тут?

— Мы тут, командир, — ответил Демид, и его голос был хриплым, но в нём не было прежней стали. Только тепло. — Мы никуда не уходили.

Миша улыбнулся слабой, бледной улыбкой и снова закрыл глаза, проваливаясь в исцеляющий сон.

Мы остались сидеть на полу, держась за руки, глядя на спящего ребёнка. Уязвимость больше не была врагом, которого нужно прятать за семью замками. Она стала тем, что соединило нас. Не контракт. Не обязанность. А общий страх, общая надежда и общая, ещё не названная, но уже пустившая корни любовь.