Отпуск с бывшим

Глава 24. Василина

Душно. Ногами отталкиваю от себя одеяло, и где-то на задворках курсирует мысль, что на мне надет еще и отельный халат. Он теплый и совсем не по сезону. А почему я в нем, когда привычная одежда для сна – это шортики и топ? Точно. Мы в Кадисе. А вся моя одежда на борту лайнера, который сейчас плывет вдоль побережья, приближаясь к Лиссабону.

Тяжелая, горячая, как нагретый утюг, рука опускается на узел пояса от халата. Сонное дыхание проходит жесткой щеткой по моей приоткрытой ключице, задевая подбородок и щеку.

Поворачиваюсь лицом к чужаку, готовая вскрикнуть, но вижу лишь бывшего. Он лежит на животе. Спит. Его ресницы подрагивают, а уголок губ дергается в мгновенной улыбке. Ему снится что-то приятное? Непослушная прядь упала на лоб. Задумываюсь, стоит ли поправлять, ведь есть риск разбудить Краевского. Тот обязательно отпустит свои грязные словечки, что я его рассматриваю. Сделает неправильные выводы.

Но не выдерживаю. Кончики волос щекочут его нос, и Даня морщится. Задерживаюсь на пару секунд, давая выйти на волю своему сожалению, что между нами все кончено. Эти пять лет, не считая предательства, были прекрасными.

Прикрываю глаза, с намерением уснуть вновь, но все та же тяжелая рука тянет меня, и я вынуждена положить голову на широкую грудную клетку Краевского. Под ухом гулко бьется его сердце. И я засыпаю… Жаль только, что снится мне чужая свадьба.

– Почему ты спишь так тесно ко мне? – утренняя претензия гремит в ушах. Голос Даниила хриплый и недовольный.

Разлепляю веки, чувствуя не ушедшую ночью усталость, а вместе с ней и обиду. Я спала тесно к нему?

– Это ты меня насильно приковал. Я дышать не могла! – поднимаюсь и опираюсь ладонью о матрас.

– Не ври. Я такого сделать не мог!

– Как же!

– Если бы я сделал это, то сделал бы и…

– Что? – возмущенно выпаливаю.

Утро еще никогда не было таким… Таким ужасным.

– Ничего. Просыпайся давай, а то опоздаем и на автобус.

Краевский скрывается за дверью ванной комнаты, а спустя одно дыхание слышу громкое ругательство. Да, Даниил, стены в нашем номере по-прежнему прозрачные.

Вскакиваю с кровати и, сунув ноги в эспадрильи, выхожу из номера. Полчаса, как уже можно завтракать. На мне лишь плотно запахнутый халат, и я лучше покажусь в таком виде, чем буду наблюдать за Даниилом.

На автобус мы успели, но весь путь до Севильи прошел в полном, невыносимом молчании.

Самое неприятное, что я не понимала причины такого поведения Даниила. После чмока он не спустил на меня всех собак, а сделал это после моей головы на его груди. Будто первое – это не измена, а второе – она самая. Еще и со всеми вытекающими, типа угрызение совести, подавленность, депрессия и страх за свое будущее, если вторая половинка узнает о таком адюльтере.

В Севилье мы выпиваем кофе. Тоже молча, не улыбнувшись, не пожелав приятного аппетита и даже не присев. Я ела сливочный круассан стоя, а Краевский вообще зашел за угол и там, отвернувшись, попивал свой двойной эспрессо.

Надеюсь, кофе ему достался тоже прогорклый. У меня, например, язык горит от горечи, а в желудок набросали пуд перепревшей полыни.

В Лиссабон мы приезжаем в районе двух часов дня. Сойдя с автобуса, вдыхаю глубоко воздух. Смесь атлантического бриза, нагретой листвы и пряных трав. Крыши домов аппетитного оранжевого цвета, вокруг много изящного орнамента. Меня окружают готика и барокко, а высоко в небо взметнулись острые шпили.

– Н-ну? – спрашивает бывший. Даже полностью вопрос не удосужился задать.

«Ну и какие планы?», «Ну и что собираемся посмотреть?», «Ну и что написано в твоем путеводителе по Лиссабону?» Мне достается короткое, брошенное «Ну».

Яростно смотрю на Краевского. Еще вчера он улыбался и шутил. Подбадривал и нисколько не смеялся моему страху, что мы остались, а корабль уплыл. Можно сказать, подставил дружеское плечо, а сейчас стал букой. Настоящим предателем-бывшим!

– Ну и наши пути расходятся, Даниил. Ты волен идти, куда твоя душа тебе велит. Не смею больше задерживать, и да, – достаю кошелек, где спрятаны последние деньги, и отдаю их все. – За отель, еду и дорогу.

Я на мели. Но лучше с достоинством выдержать это испытание, чем быть должной этому высокомерному типу.

Спрашивается: зачем любовалась? О расставании сожалела? Чувствую себя полной дурой.

Краевский задерживает на мне взгляд, а вот на деньги даже не глянул. Что для него пятьдесят евро? У него одна стрижка стоит раза в три дороже.

Не ответив и не взяв банкноты, уходит.

Вот и все. Вот и правильно.

Смотрю ему вслед. Хоть бы обернулся. Из-за сурового атлантического ветра в глаз попадают соринки, и по щекам скатываются две одинокие слезы. Стремительно их смахиваю и запрещаю себе грустить. Сегодня вечером я буду на корабле.

С трудом отыскав тенек, достаю из плетеной сумки карту города. Первым пунктом выделена Площадь Роску. Или Площадь Педру.

Купив бефану по пути (От автора: португальский фастфуд; любимая уличная еда местных студентов и офисных сотрудников, перекусывающих на бегу. Хрустящая булка с мясной начинкой), иду к площади.

Народу скопилось много. Мы в самом разгаре туристического сезона. Много пар и семей с детьми, но и достаточно экскурсионных групп.

– Перед вами Дворец Эстауш, в котором размещали иностранных гостей. Затем он стал штабом португальских инквизиторов. Первая показательная казнь состоялась на площади в 1540 году… – достав блокнотик, делаю зарисовку.

– Ведьм, наверное, казнили. Твоих родственников, – недовольным голосом говорит Краевский.

Сначала пугаюсь. Все-таки никак не ожидала снова столкнуться с бывшим здесь. Потом чуть расслабляюсь. Не бросил, значит. В самую последнюю очередь борюсь с собой, чтобы не показать улыбку.

Вот же ж паршивец!

– И смотри, какой сильный род. До сих пор живем на зависть многим, – вещаю в толпу, когда надо повернуться к Даниилу. Интересно, выражение его лица все еще кислое?

– Вам попались недобросовестные инквизиторы. Будь я на их месте…

– Но ты не на их месте, – скрестив руки, поворачиваюсь. Краевский нацепил солнечные очки, по его глазам не понять, сожалеет ли он о своем поведении или нет. – Что ты здесь делаешь, Ольховский?

– … Сам не знаю. Увидел. Подошел.

– Тогда стой и не мешай мне слушать, – гордо отворачиваюсь.