Отпуск с бывшим

Глава 28. Василина

– Моя жена – самая лучшая из всех. Красивая, умная, добрая. Люблю ее, ясно?

Как в замедленной съемке, смотрю на кулак Краевского, залетающий по челюсти огромного Олеха. Рот раскрывается, я прикрываю его ладонью и приглушаю вырвавшийся криком испуг.

Следом кулак Гунько летит в челюсть моего Даниила.

– Уйми своего! – кричит Евдокия.

Мои ладони с хрустом смыкаются в кулак меньшего размера.

– Уйми. Своего, – шиплю. Пусть грудь у меня не такая большая, как у Дуси, но я каждые выходные посещаю зал и имею стальные мышцы. Почти.

– Дрянь! – кидает, как собаке косточку, – твой муж начал!

– Он мне не…

Удар. За ним еще один. Кидаюсь к Дане, у него из носа течет кровь, а губа опухает. Олех выглядит не лучше, но мне до него дела нет.

Почти плачу от жалости и злости. Не знаю, за что хвататься: за объятия Краевского или за месть Гунько. Вот тебе и ужин, вот тебе и рыбка.

Даниил смотрит на меня с раздражением. Его глаза жгут. Я дрожащими пальцами бессмысленно утираю струйку крови под носом и поглаживаю распухшую губу. Даня защищал мою честь! Мой. Даниил.

Между ребер душное, горячее марево от биения сердца. Нежность, трепет, объемные, бьющие на поражение молнии. Побитый, но такой родной.

– Вставай, – прошу стиснутыми связками голосом. – Больно?

– Нормально, – отряхивается.

Гунько тоже, как косолапый медведь, встает с пола, опираясь на свою Евдокию, и продолжает сыпать проклятиями. Смотрю на парочку с гневом. Может, Даниил и ударил первым, но провоцировал-то его не кто иной, как Гунько Олех.

В зал вбегают мужчины в полицейской форме. Окружают нас стремительно под любопытные взгляды всех присутствующих. Я задумываюсь: если в зале вдруг есть журналисты, то нельзя исключить «желтой» новости наутро. А Краевский, между прочим, занятой человек, деловой, известный.

– Пройдемте с нами, – говорит главный. У него седые усы и широкие, не как у всех, плечи. Боец, наверное.

Даниил подчиняется. Олех под мои цыканья и закатывания глаз продолжает твердить стандартную дичь про «не имеете права» и «чертовы либералы». Дальше отборные русские маты. Мои уши становятся люминесцентно-красного цвета.

Нас четверых ведут по узкому коридору для персонала. Перед глазами мелькают много узких белых дверей и длинная красная дорожка. Пахнет странно – свежей краской и хлебом.

Посматриваю на Евдокию. Она вышагивает, будто идет по подиуму. Спина ровная, грудь вперед. Зависть ее четвертому размеру крепнет. Может, Олег и прав? Я – глиста? И поэтому Даня предпочел мне другую?

Краевский идет первым, за ним заводят Олеха, который продолжает ругаться. И перед нашими с Дусей носами громко захлопывается дверь. Успеваем услышать короткое «wait».

И «please» не добавили. Типа преступники, типа не заслужили. В своем воображении топаю ножкой и вещаю под законы, неприкосновенность и прочее, что произносят в различных фильмах, но, испуганно вздохнув, облокачиваюсь на стену и принимаюсь ждать.

Думаю, нам грозит высадка с корабля, депортация и отметка в загранпаспортах, что мы ужасные туристы, и въезд на территорию Европы нам отныне запрещен. Ладно Краевский, он и в Азию сможет поехать, и в Америку, и даже в Бразилию на карнавал, а мне останется только к родственникам в деревню близ Тулы.

– Во всем ты виновата, – злостно шепчет Евдокия.

– Чем это?

– Понравилась ты Олеху. Это я толстая! – кричит, плачет. Вон какие слезы размером с кратеры Луны. – Что ни булочка, так килограмм наутро, что ни котлетка, то полтора. А раньше я худее была, тогда меня Олех и полюбил.

– Я тоже поправилась. После расставания, – шаркающими и осторожными шагами приближаюсь к своей новой подруге. Или не совсем подруге. В свете последних событий порядком запуталась.

– Расставания с кем?

– Как с кем, с Кра… – Упс.

Думается о теории заговора. Вдруг Гунько разыграли спектакль, чтобы настучать на нашу с Ольховским пару и отобрать приз за первое место? Люди бывают очень озлобленными и мстительными.

– С ним, что ль? – кивает на каморку, в которой спрятали наших мужей.

Молчу и на пару сантиметров отодвигаюсь влево. Мы уселись на пол. Ковровая дорожка выглядит очень чистой.

– Разыграли? – шмыгает опухшим носом.

Прикусываю язык. Ведь тянет сознаться и поговорить с кем-то по душам. Айка далеко, да и по телефону совсем не то. А вот под бокальчик «Апероля»…

Дуся на самом деле очень симпатичная. Светловолосая, кудрявая. Покатые бедра и тонкая талия. Да, животик есть, да, грудь на фоне всей фигуры выглядит объемно и будто бы искусственно, но красивая.

– Такие дураки эти мужики! Изменил?

На плач срываюсь я.

– На другой жениться собирается.

– Ох!

Ее тяжелая для девушки рука опускается на мое плечо и прижимает к своему четвертому размеру. Или пятому? О, боже!

И я рассказываю все, как на духу. Почти как Айке.

– Вот скотина! – говорит в конце. – Такую плюшку променять на… Не знаю, как выглядит и что из себя представляет эта, на ком женится твой Даниил, но будь я мужиком, не задумываясь, выбрала бы тебя!

– Спасибо.

– Слушай, а пойдем в бар?

– Выпьем?

Дуся стирает пару слез со своих румяных щек и отчаянно кивает.

Через пять минут мы спускаемся в бар к моему новому другу. Он без вопросов, выставив ладонь перед нами, наливает два коктейля «Апероль» в полные льда высокие бокалы.

– За нас. За баб! – говорит, и, звонко стукнувшись о мой бокал, выпивает чуть ли не половину. В моем кошельке максимум хватит на две порции самого дешевого вина.

Прикусываю язык, и…

Ну отправлюсь в комнату полицейского надзора в пару своему Краевскому за неуплату. Что теперь? Как я поняла, въезд на территорию Европы мне все равно закрыт, а так хоть поговорю, выскажусь и испробую наивкуснейший «Апероль».

– Меня Олех полюбил не сразу. Я бегала за ним, как девчонка несмышленая.

– Да ты что?

– Ага. Пока бабка мне рецепт один секретный не дала.

Поглаживаю ножку бокала и то и дело кусаю губы. Любопытно и глупо.

– И что за рецепт?

– В полную луну взять чистую воду.

– Чистую?

– Без газа, короче. Лучше колодезную, но тут как повезет.

– А дальше? – от волнения руки покалывает и покрываются мелкими ранками.

– Дальше капаешь туда каплю водки, три капли отвара тысячелистника и четыре раза макаешь лист подорожника, – морщусь, в красках представляя все детали, – край бокала обмазываешь своей слюной. Потом приговариваешь слова: «Милый, милый, стань любимым».

– Сколько раз?

Дуся допивает свой коктейль и равнодушно ведет плечами. Чувствую себя полной дурой, потому что задумалась о том, где на корабле мне искать тысячелистник и подорожник. И главное – зачем. Я же не собираюсь из милого Краевского делать вновь любимого Краевского?

– И помогло? – спрашиваю, делая вид, что не очень-то и интересны деревенские приворотные рецепты.

– Как видишь. Но на тощих заглядывается, – косится на мои колени, и в ту же секунду поправляю юбку.

К комнатке с заключенными Краевским и Гунько мы приходим несколько пьяными и смеющимися. Ждем, когда отпустят арестантов. Не будет же их держать всю ночь или вообще до конца круиза. Это против Конвенции о правах человека. Наверное.

Первым из-за двери выходит Олех. Веко опухло, губа разбита. Сам расстроенный, в глаза не смотрит. Только вздыхает.

А потом я вижу его – Даню. Выглядит тоже не лучше, но пробует улыбнуться, и сразу же морщится. Наверняка больно.

Кидаюсь ему на шею, ладонями обхватываю помятое лицо. Слезы сами текут из глаз.

– И зачем ты полез, дурак?

– Я всегда тебя защищал. Забыла, Ольховская?

Сердечко разбивается на миллиметровые осколки. Те вонзаются в вены на скорости. Не дышу, не моргаю. Знакомство наше вспоминаю. Тот же фингал под глазом, тот же обиженно-настырный взгляд. Только тогда не поцеловал, а сейчас подтягивает к себе и накрывает мои губы своими.

Целует так, что мои ноги подкашиваются, а в голове раскрывается розовый, карамельный туман, как бутоны ароматных цветов. Дурманит, лишает ясности, и… Вредности.

Небритый подбородок царапает, пальцы сдавливают шею, а Краевский сжимает все сильнее и сильнее. Изголодавшийся парень. Будто все это время в разлуке одиноким был.

Оторвавшись от меня, смотрит грозно, властно. Как сказать что-то хочет, но я опережаю.

Чертов «Апероль».

– Как это понимать, Ольховский?