Патриот. Смута. Том 10

Глава 16

Я стоял максимально близко к алтарной зоне.

За спиной чувствовал, как целое людское море замерло в ожидании. Если даже мне, человеку двадцатого века, убранство храма кажется невероятным, то что говорить о них. Казаки, люди служилые, которые и каменных строений-то видели раз-два и обчелся. А здесь — невероятная давящая мощь. Пленительные, завораживающие фрески, изображающие ангелов и всяческие священные действа из писания.

Сумрачно.

Мерцающий мягкий свет исходит от стен, где размещено множество восковых свечей. Да, дорого, но патриарх не поскупился. Все же он, как я понял, хотел произвести на этих людей максимальное впечатление. Заворожить их, показать, что вера наша — часть жизни нашей. И не только в бою, в поле, где-то у себя дома молиться стоит, но и в таких местах, где сами цари молились, и коли достоин воин, то и он может приобщиться к великому. Ведь господь для всех един и милостив.

Свет танцевал, и казалось, что фрески на стенах оживают. Чуть двигаются, смотрят на собравшихся с высоты.

Ноздрей моих касался аромат, густой пряный запах ладана. Столь привычный для служителей культа, но не для меня и простых бойцов, которые собрались под сводами храма. Этот мощный, основной запах смешивался с другими. Воск, который выгорал и таял, немного дыма от горящих свечей, а еще — цветы. Несколько икон были украшены простыми полевыми цветами, достаточно свежими, видимо, собранными сегодня.

Перевороты, интриги, убийства, одного узурпатора скидывает другой, а потом его смещает тот, кто не хочет садиться на трон и требует созвать Собор всей земли Русской. Да, все так — время течет, события происходят, но служба идет своим чередом. Служки в храме делают то, что должны. Нужны цветы — значит они будут.

Патриарх замер у алтаря. Он сам зажег несколько свечей, установил их в алтарной зоне.

И…

Началось. Гермоген призвал нас всех к молитве. Произнес слова, говорящие о смирении, о борьбе с грехом и теми, кто несет его в своем сердце. О праведности и честности, о богобоязненности и аскезе. Начал читать какой-то псалом, который был мне незнаком. Писания-то я не читал. Так, полторы молитвы наизусть знал, и то из детства это знание досталось. Воззвал и прославил громко Господа и Богородицу.

И здесь к словам Гермогена подключились дьяки. Они запели, завели своими мощными голосами речитативное пение священных текстов. Собравшиеся за моей спиной пытались подключиться, тянуть вместе, но получалось у них явно невпопад. Все же, христолюбивое войско мое хоть и было все полностью, кроме Абдуллы, которого я оставил снаружи за порядком присматривать, христианским, культуры молиться вот так у них не было. Все они преимущественно с пограничья. Там церковки маленькие. Идут туда люди одухотворенные, но не всегда могут совладать с паствой и настроить ее верное и четкое следование каноническим традициям. И так выходит, что в каждом приходе оно чуть по-своему служится. Да и книги различаются, и батюшки, стоящие во главе приходов, каждый на свой лад действует.

Поэтому у простого люда зачастую, хоть и глубокая вера, но сильно отличающаяся в каноне от той, что в самых основных соборах столицы в массы несется. Отсюда и реформа, которая через полстолетия будет в известной мне истории, и раскол. Потому что не все согласятся с единым устоем. Для них уже сложился некий канон, свой собственный — а нарушение его, это отказ от прижившейся традиции.

Я тоже пытался попадать в такт, как и Богдан и Пантелей. Но уровень молитвы и пения у нас был примерно одинаковый.

Хор замолчал также резко, как затянул. Гермоген начал читать какой-то священный текст. Речитативно, красиво, громко. Звук отражался от стен собора, от его сводов, разносился эхом. А я дивился. Как же такой старик, в котором и сил-то с виду было раз и обчелся. Даже не раз-два. А мог он вот так громогласно вещать на такую массу людей.

Дьяки, спустя краткое время, вновь поддержали своего владыку и громогласно запели уже все.

Паства начала вновь подстраиваться, креститься, кланяться.

Дальше в дело пошли молитвы. Прославлялись в них в первую очередь Господь и все ангелы его, все воинство небесное. Богородица, Иисус, и святые угодники. Отдельно молитва была прочтена о святом Георгие, что меня несколько удивило. Но видимо патриарх решил, раз здесь собрались люди военные, то стоит ввести такое в службу. И он в этом не прогадал. Люди повторяли, кланялись шептали губами.

А патриарх, подняв кадило, и кропило, двинулся прямо в толпу. Люди расходились, пропускали его. Хоть и многолюдно было в храме, народу-то много пришло, но как-то теснились. А он шел невероятно величаво. Говорил слова молитвы, а хор за его спиной, в алтарной зоне, тянул и поддерживал его.

Я всмотрелся в свое воинство, чуть повернувшись, наблюдая и за Гермогеном.

Не удивительно, у многих на глазах блестели слезы. Многие были невероятно воодушевлены и смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами.

Патриарх завершил свой ход, вернулся обратно. И священное действо двинулось к своему завершению. Он начал благословлять нас. Говорить, что великое дело делает войско христолюбивое. Что стоит оно на защите веры православной и земли Русской. Что негоже ляху, шведу, немцу и татарину топтать ее и мы, как те, кто может защитить ее, несем в себе силу освободить ее от поругания.

На удивление ни слова не сказано было о царе и о боярах, о высших чинах знати. Патриарх построил свою финальную речь так, словно обращался к святому войску и наставлял его на великие дела. Благословил на ратный подвиг.

— Аминь! — Прозвучало в очередной раз. И все замерло.

Служба окончилась, но люди стояли, замерев и не веря своим глазам и ушам. Для них это было невероятно. Уверен, каждый из моих служилых людей запомнит это на всю свою жизнь.

Но, все же постепенно нужно было начинать расходиться.

Я, перекрестившись и поклонившись неглубоко в очередной, уже неведомо какой раз, показал телохранителям своим, что пора двигаться. Они неловко, как-то неуверенно пошли вслед за мной.

Народ в целом был слегка заторможенный, воодушевленный, рассеянный. Тяжелый день и служба в таком невероятном месте давала свой эффект.

А значит…

Чуть замедлился. Дело опасное, здесь же в толпе могут не только свои быть. Сотен много, да люди друг к другу примелькались, но далеко не факт, что в лица друг друга знают. Да и переодеться местным служителем, который за свечами, например, следит — тоже можно. Смешаться с толпой. Пока мои рты разинули, двое или трое могут провернуть нападение. Что-то по типу того, что уже в Воронеже было. Только там на паперти, а здесь… Здесь логичнее прямо в храме заколоть меня.

Только вот кому оно нужно? Мстиславский мертв. Иезуиты — если только они.

Всмотрелся. Понять сложно, но давай, Игорь. На кону жизнь. Людей слишком много.

— Пантелей, Богдан. — Проговорил холодно, толкнул обоих ненароком, чтобы особо приметно не было. — В оба глаза смотреть. Чую недоброе.

Они оба словно из сна вывалились. Здесь же как-то собрались.

— Какая же тварь… В таком месте. — Сквозь зубы прошипел казак.

Через секунду Пантелей прогудел.

— Думаю вон, слева.

Я тоже уже туда смотрел.

Какой-то паренек двигался ловко через толпу, слишком ловко для моих восторженных бойцов, огибая их.

— Он на тебе. Скорее их два или три.

— Понял. — Одними губами ответил Пантелей.

Мы не спеша шли к выходу. А я вглядывался в толпу. Если кто-то идет слева, то и справа должен быть, а еще — отвлекающий маневр. Он обязательно случится. Просто обязан. Без этого никак.

— Ты чего творишь! Ирод! — Вдруг раздалось чуть за спиной, вне поля зрения. Но довольно далеко. Это обманка.

Раздался громкий звон. Что-то рухнуло. Люди закричали, и сразу стало ясно: туда смотрят все. Но не я и мои телохранители, и не те, кто решил напасть.

Двое. Зашли с разных сторон. А может третий еще, со спины. Хорошо работают, опытные черти.

Здесь один из моих служилых вдруг повернулся к идущему на нас справа и громко так спросил, негодующе.

— А ты кто такой? Ты же не из наших…

Вряд ли боец понимал, что раскрыл убийцу. Скорее просто возмутился, что мимо него кто-то лезет и мешает восторженно наслаждаться самим видом и мощью храма. Но, это привлекало к пытавшемуся действовать незаметно внимание. Он на миг потерялся.

Завертелось.

Пантелей в своей невероятной и нехарактерной для такого массивного тела скоростью рванулся в сторону. Туда, куда я ему показал.

— Богдан, спину прикрывай! — Выкрикнул сам.

Видел как тот, что шел слева, начал выхватывать пистолет. Вот это самое неприятное. Уверен, он основной. План они состряпали шикарный. Один отвлекает массы, а может, и меня. Не знали же они, что я готов буду к их работе. Дальше еще один, на которого мой богатырь налетел, кидается в бой. Мы все поворачиваемся, и тут мне прямо в спину разряжают пистолет. Но уверен, есть еще один на подстраховке.

Согнулся, уходя с линии огня. Это все же непривычные мне многозарядные пистолеты. Против таких сложнее пришлось бы. Шаг. Оттолкнул какого-то служилого человека, растерянного и не понимающего как так, господарь летит мимо. Еще шаг и еще один летит на землю. И вот уже предо мной с перекошенной рожей, средних лет вполне себе казак, целящий туда, где я был миг назад из пистоля.

Сзади заорал Богдан.

— Хватай! Вон он с ножом!

Но я был занят. Далеко, значит плевать.

Поднырнул под руку, которая уже разворачивалась на меня. Ударил в локоть, схватил, крутанул. Ушей моих достиг вопль, перерастающий в стон. Он попытался вырваться, но держал я крепко.

Следующий мой удар пришелся стрелку по ноге. Подсек, лишил равновесия, и убийца начал заваливаться вперед ничком. Заорал что было сил. Руку же я не отпускал, и она в плечевом суставе сейчас выворачивалась и весь его вес ломал и давил, причиняя нестерпимую боль. Пистолет, конечно, выпал на пол. Звякнул о камень. Следом мешком шлепнулся его владелец.

Он кричал, пытался вывернуться, но я стоял над ним и резко озирался.

Служилые мои расступились. Я оказался в небольшом свободном пространстве. Эти несколько мгновений словно вырвали прихожан из спячки. На лицах выражение благодати сменялось злобой и яростью. Какие-то твари решили в святом месте не просто нарушить священное действо, кровь пролить! Они покусились сейчас не только на меня — господаря почти всех здесь собравшихся. Их воеводу и человека, который собрал воедино всю силу юга. Эти заговорщики сотворили нечто за гранью добра и зла.

И это понимал каждый.

Я шустро огляделся, пиная и топча ногами упавшего пленника. Тот извивался, орал от боли, но смотреть на него мне было некогда. Важно понять — есть ли еще угроза или нет

Вроде бы обошлось. Пантелей, который на фоне всей толпы выглядел эдаким колоссом, трамбовал еще одного заговорщика. Я видел как он, замахнувшись, врезал куда-то в толпу. Там ему уже стали помогать. Выходящие из ступора мои бойцы, вступали в драку.

Богдана видно было хуже. Но где-то шагах в десяти приметил я тоже какую-то возню. Крики.

— Живыми брать! Не сметь их убивать! — Заорал я.

Там, где все началось, уронившего что-то звонкое и явно массивное из храмовой утвари, тоже крутили.

Приказ мой громом разнесся под сводами храма.

— Живыми! — Повторил я.

Осмотрелся еще раз. Все кончено. Сел на уже почти потерявшего сознание от боли стрелка.

— Ну что же ты, тварь такая, убить меня решил? А?

— Ad maiorem… Ad… — Донеслось снизу.

Ага, ну как я и думал. Иезуит. Интересно, он вообще понимает эту фразу или заучил ее просто наизусть и сути не смыслит.

Присел над ним, отпустив руку. Тот дернулся в последней конвульсии, застонал расслабляясь. Мука завершилась. Все же плечевой сустав его и связки пострадали сильно. А здесь, облегчение пришло некоторое.

Сел, коленом его придавил, прошептал.

— Что, цель оправдывает средства?

Вряд ли он меня слышал. Скорее всего сейчас в его голове стучали молотки. Нестерпимая боль уходила, но оставалась обычная, от вывихнутого сустава.

— Так мы их! Господарь! — Один из бойцов смотрел на меня ошарашено. На пленника, на пистолет. Его примеру следовали остальные. Их руки клались на рукояти сабель, на пистолеты, что у кого-то хранились на поясе или на груди в специальной кобуре.

— Господарь… Господарь… Да как же это… В месте святом…

Люди все отчетливее понимали, что произошло, начинали гудеть. Все это воинское море волновалось все сильнее и сильнее.

— Тише, собратья! Тише! — Выкрикнул я поднимаясь.

Здесь ко мне подошел Пантелей, тащивший скрученного, со связанными руками молодого налетчика. Богдан тоже, как я видел, вел сюда своего пленного. Лица их были злы, полны боли и разочарования. Им не удалось. Господь не встал на их сторону, как им казалось. Не дал сил, чтобы сделать задуманное.

Самоотверженные парни, надо признать. Там, под Воронежем, если бы меня убили, то был приличный шанс, что убийцам бы ничего не было. Власть шаталась на волоске, воевода Войский сам сидел и держался за какие-то свои иллюзии. Не был он человеком твердой руки. Поэтому разбойники там да — рисковали, но не так чтобы сильно.

Здесь ситуация иная.

Эти трое, а может и четверо. Надо еще выяснить, служка тот, он с ними или нет, рисковали всем. Убей они меня, шансов выйти было мало. Да, началась бы сумятица. Но тех кто напал, скорее всего вычислили бы, разорвали на части. То есть эти четверо понимали — они идут на смерть. И пошли. Сильные духом или фанатики?

Нужно допросить. Опять допросить. Что-то слишком много сегодня разговоров. Давно такого насыщенного дня у меня не было. А ведь ночью с Василием мы будем ловить «рыбу». Уверен, она тоже полезет из того «проруби» — лаза в поместье Мстиславских. Интересно, а эти группы заговорщиков координируют свои действия или нет?

Думал я поутру начать аресты по рассказам того запертого и переманенного на свою сторону иезуита. Но, может быть, стоит сделать их ночными?

Подумаю.

— Что делаем, господарь. — Прогудел Пантелей.

— Да что, к Мстиславскому их, в поместье, на допрос.

Люди вокруг продолжали галдеть, переглядываться, переговариваться. Но внезапно начали расступаться. Окруженный людьми из хора, к нам шел, высоко подняв голову, Гермоген. Повинен ли он в этом? Сомнительно. Все же он патриарх православной церкви. Вряд ли он может стоять за организацией иезуитов в Москве. Уж кому-кому, как не ему, бороться против этих сектантов. Победи они, приди сюда ляхи, владыке, да и всем православным, стало бы только хуже.

Скорее — он мой союзник в этой борьбе.

— Что здесь? — Проговорил он грозно. — В храме святом! Драка! Как так…

— Владыка, так вышло, что вот эти трое, а может, четверо. — Я распрямился, улыбнулся ему. — Кровь мою пролить удумали и жизни лишить. Пока люди слушали речи твои, пока господу молились, пока сердце свое смиряли. — Начал я говорить, что уверен, хотел услышать от меня патриарх. — Эти фанатики крались ко мне. И вот на выходе, сам видишь.

В глазах его я видел и удивление, и злость. Не думал старик, что кто-то решится на такое в одном из главных храмов Руси.

— Храни нас господь. — Он посмотрел на пленников, на меня. Перекрестился, продолжил уже менее агрессивно. — Кто же эти люди? Как посмели? Ведь… Ведь…

— Ну что. — Я вновь чуть крутанул своего пленного за исстрадавшееся плечо. — Что ты мне там на полу лепетал? А? Повтори перед патриархом! Давай!

Тот скривился от боли, дернулся и громко, чтобы слышали все выкрикнул.

— Вас всех ждет геенна! Еретики! Отступники! Ad maiorem Dei gloriam.

Последняя фраза как-то не очень лепилась к остальным. Вряд ли он хорошо понимал ее значение. Значит, наш, русский. Кто же ему черт, так мозги-то промыл?

Я выкрутил ему руку еще сильнее, и он закричал от боли, застонал, пал на колени. Гермоген стоял, смотрел ошалело на моего пленника. А люди вокруг начали галдеть все сильнее. Слышались откровенные призывы учинить самосуд и прикончить гада. И я понимал их. Сейчас нанесено было тяжкое оскорбление всей вере православной.

Поднял взгляд на Гермогена, что он скажет.