Патриот. Смута. Том 10

Глава 17

Патриарх замер. Казалось, дар речи потерял.

Люди, что вокруг стояли, переглядывались. Кто самый ближний ко мне — скалились злобно. Руки на оружие клали. Схваченные люди им совершенно не нравились. За такие слова, да в храме святом, да в самом центре Руси, в столице — порвут только так. Если бы не мой авторитет, уже бы всех этих четверых ждала смерть.

— Убить… — Заговорил один, второй. И как-то все это разнеслось по храму.

— Стоять! Собратья! Мы что же! Такие же, как они? — Выкрикнул я громко. Так, что голос мой эхом от сводов отразился. — Без крайней нужды кровь проливать в храме! Негоже! Назад все!

Повернулся к патриарху, тот вроде бы более или менее в себя пришел.

— Ну, что скажешь, владыка?

— Это… Это святотатство страшное. — Он говорил тихо. — В святом месте. Нас всех. Все войско христолюбивое. Всех прихожан, только что службу отстоявших… — Покачал старик головой. — Был бы немец. Так смотрю наш, русский. И эти, что вон с ним.

Вздохнул. Руки поднял перед собой.

— Войско христолюбивое! Люди православные! Этих людей вверяю я Игорю Васильевичу! Пусть допросит их! А потом суду предадим! Негоже таким землю нашу топтать! Негоже стоять рядом с нами в храме этом. И любом другом! Они веру нашу предали. — Он перекрестился, уставился на одну из фресок с изображением Иисуса. — Прости их господь за неразумение. За глупость их. Собратья!

— Ого, он уже и мою риторику перенял. — Продолжил Гермоген.

— Собратья! Лихо над землей нашей нависло. Страшное лихо! Раз в самом храме, здесь люди какие-то русские меня! Всех нас с вами в ереси обвиняют! Ляхи смутили их! Ляхи и шведы.

— Постой, владыка. — Я поднял руку. — Постой.

Патриарх зло уставился на меня.

Но, здесь-то дело иное. Иноземец иноземцу рознь. Мы так дойти можем до того, что всех иностранцев в Москве перережут, узнав, что произошло.

— Собратья. Владыка прав! Только сказать хочу! Добавить! Это же русские люди. И стоял за ними, человек русский. А у меня на службе Француз есть. Он нас же всех научил многому. Науке воинской. Так?

Толпа что-то загудела, но вроде в позитивном ключе люди ворчали.

— Собратья. Судить надо за дела и по ним!

— Верно! — Выкрикнул стоящий рядом боец. — Француз меня сам научил, ругал зло. Но… Но это же ради дела все! А эти…

Служилый посмотрел в глаза одного из пленников.

— Как же ты, русский, а от веры православной отошел. — С пренебрежением глянул.

Тот молчал, но смотрел волком.

— Так! Собратья! Все наружу! И по делам! Служба не ждет! — Распорядился я громко. — Пантелей, Богдан. Этих троих и четвертого, что там вон поймали… — Рукой махнул в сторону, где гремело что-то недавно. — В поместье к Мстиславскому. Давайте, людей найдите, чтобы сопроводили и не прирезали их, и ко мне живо.

Толпа вокруг колыхнулась. Люди кланялись мне. Переговаривались, обсуждали службу и произошедшее после нее. Я отчетливо слышал, как говорят про мудрость мою и христолюбивость. Чего-чего, а вот второго я не ожидал. Никогда не был я человеком верующим. Мирским всегда был, что в Союзе, из которого я родом, в целом поощрялось. А здесь — человек по законам божьим живущий. Чудно. Это же вроде законы морали, правды, справедливости. Видимо, что божьи, они и есть общечеловеческие, если без всяких сомнительных перегибов смотреть.

Люди стали расходиться. Телохранители мои быстро нашли кого-то из сотни Якова, перепоручили им сопровождение, а сами замерли за спиной моей.

Патриарх молча замер подле, смотрел на меня с укором.

— Что, не любо, когда говорят наперекор, владыка? — Произнес я, смотря на него пристально.

— Молод ты… И… — Вздохнул Гермоген, посмотрел по сторонам, и все его сопровождающие как-то сразу поняли, что у них много иных дел. — И не понимаешь многого…

Я улыбнулся, как можно более глупой улыбкой. С трудом смех сдержал. Если по возрасту судить, то, наверное, все же Гермоген меня старого превосходит. Хотя… Да черт знает, сколько ему лет точно. И, уверен, опыта у него очень и очень много. Стать патриархом в это время, это пройти через невероятные испытания. Однако слова о том, что не понимаю — звучали смешно.

Все я понимал. Владыка, хранитель традиций. Свою роль играет. У него своя, как это говорится — «кремлевская башня». Свои инструменты давления, своя власть, свои идеи и идеалы. Только вот стар он. Умрет скоро, а мне еще жить и государство Русское обустраивать. И помощью церкви заручиться надо. Но! Но нельзя забывать и про учителей иных. Церковь хорошая поддержка, но без крепкого войска не поможет она.

— Говорить хочу с тобой. Начистоту, Игорь Васильевич. Как есть. — Смотрел он на меня холодно. — Твои люди… — Взгляд его устремился на телохранителей, они…

— Если ты желаешь лично. Один на один, то уважу тебя. — Повернулся к двоим, замершим за спиной. — Собратья, здесь или у входа подождите. Уважу владыку и приду.

— Следуй за мной, Игорь Васильевич.

Мы прошли чуть в сторону от алтаря. И даже не стали удаляться в какое-то отдельное помещение. Меня это несколько удивило, но когда патриарх, повернувшись ко мне и замерев у стены при тусклом свете свечей, заговорил, это поразило еще сильнее. Звук вообще не распространялся. Акустика была устроена таким образом, что громогласный голос разносился от того места, где обычно стоял тот, кто читал проповеди и служил службу. Естественно, в центре храма тоже подавить звук было немыслимо. А вот у стен были зоны. Конечно, если бы нас кто-то внимательно слушал — он бы услышал все что хотел. Но отсюда просматривалось довольно обширное пространство, и укрыться от нас, говоривших, казалось очень сложной задачей.

— Игорь Васильевич, смотрю я на тебя и удивляюсь. — Начал старик. Он смотрел на меня спокойно. Тот гнев, что видел я на его лице, сошел на нет. Патриарх отлично умел контролировать свои эмоции и смирять себя.

— Что же удивляет тебя, владыка?

— Мудр ты не по годам. Может, и правда… — Он перекрестился. — Господь тебя нам всем послал. Я же молился. Молился о спасении царства Русского.

Ну, уверовать в то, что я здесь очутился в этом теле в это время каким-то божественным проявлением в целом можно. А как еще? Только что это дает и какую роль играет? Есть факты, есть суть, а весь этот мистический подтекст — он… Он конечно важен для людей этого времени, но… Но! Первое — я не могу взять и сказать, да! Да! Гермоген, вот сам бог меня сюда и прислал — это чушь полнейшая. Смех сквозь слезы это только вызовет. Второе — а какая к чертям собачьим разница, как я здесь очутился? Дело делать надо.

Поэтому я смотрел на владыку и ждал, чтобы он уже изложил все как есть. Тот тоже буравил меня взглядом, но сдался первым. Все же он звал меня говорить, значит, ему и начинать.

— Вера православная всегда опорой царству нашему была. — Начал он издалека. — Последние мы остались, верные истинному учению. Греки что? Греки под басурманами. Вся их вера попрана. Храмы в мечети переделаны. — Он вздохнул. Тяжело было ему от этих слов, но факты говорили сами за себя. — Ты пойми, Игорь Васильевич, если кончится Русь, не устоит… — Он вновь тяжело вздохнул. Головой мотнул. — Если не устоим мы, то царства божьего на земле не будет. Не будет веры истинной.

Ох, загнул… Но, я понимал его, для старика важно все это было, поэтому проговорил.

— Отец, я человек служилый, мудрости богослужения знаю, но так… Ну ты вот как знаешь дело воинское? Так и я дело церковное. — Улыбнулся ему, немного глупо. Наблюдал, хотел, чтобы он раскрылся предо мной. Высказал все, что наболело и что, черт его дери, он хочет.

— Так-то оно так, сын мой, так-то оно так. — Он в очередной раз вздохнул. — Но господь, он же всех нас направляет, а ангелы-хранители хранят. Вижу я силу в тебе. Только… Только вот от бога она или нет, то не ведомо мне пока что.

Что, не понравилось, что я Шуйского с трона сместил?

— Отец… — Я попытался показать удивление. — Я же по божьему закону. Хочу, чтобы собор был и царь выборный. Не силой вставший, не хитростью, не заговором. Ты пойми. Я же не царь. Если кто из моих людей так говорит и думает, то… — Сделал паузу. — Они же люди простые, казаки, однодворцы, дворяне с окраины. Там боярских детей, на юге-то, раз два и обчелся. Читать считай, если подумать, да каждый сотый наверное только умеет.

Здесь я не знал, сказал наобум. Но понимал, что грамотность для того времени — дело далеко не всеобщее. И даже многие достаточно знатные люди читать и писать не умели. Пожалуй, только печать свою родовую ставить и роспись какую-то малевать на документах важных.

— Собор, это ты верно говоришь. Собор соберем. — Он кивнул мне. — Говорю с тобой я потому, что вижу радеешь ты за веру православную. За царство, за землю Русскую.

— Да, отец, еще за людей радею. — Добавил я. — Без людей земля бурьяном порастет.

— Я одного понять не могу… — Вот, видимо, карты раскрываться наконец-то начали. А то вокруг да около ходит, думает как зайти. — Как ты у Мстиславского был, служил ему, а тут… Против него встал?

— Все просто, отец. — Я вновь глуповато улыбнулся, чтобы казаться ему одухотворенным простачком. Лучше так, поглядеть что он задумал, а дальше уже действовать по-своему. — Во-первых, со свету сжить он меня хотел. Дал письма подметные и людей подговорил убить меня. Вот с этого все и началось. Ну а второе, изменила меня дорога на Дон. Ох люто изменила. И пословицу я припомнил, что за одного битого, двух небитых дают.

Недоверие я видел в его глазах. Начал понимать, что не понимал патриарх, как я смог людей собрать. Думал, и я в этом все более убеждался, что марионетка я. Только вот некоторые поступки вразрез с этим мнением шли. Так-то везение — удалось мне Москву взять. Войти. Лихость — Мстиславского здесь прямо во время заговора свалить, посечь.

Но!

Там. Где основные силы мои стоят — вовсе не мои они, а… А вот интересно чьи они для Гермогена.

— Сын мой. С Мстиславским ладно. А войско. Как же? Ты же один там… Одному же не управиться.

Точно.

— Отец. Понимаю сомнения твои. — Я резко изменил свое выражение лица. Распознал, значит, давить надо. Показать, что не стоит за мной никто. — Но, скажи мне, а кто за Русь встать сможет? Кто войско поведет? Кто Ляхов бить будет? Мои люди за боярами не пойдут. — Я поднес ладонь к горлу. — Вот где власть боярская у них всех. У людей простых. Яды, наветы, письма подметные. Довели страну до Смуты. Кто? Бояре.

Патриарх чуть отшатнулся. Не ждал он от меня такого набора, но почти сразу совладал с собой, а я продолжал.

— В войске моем и Романов, и Ляпунов, еще несколько людей известных на всю страну. Только… — Я пристально всмотрелся в глаза его и увидел там то ли нарастающий страх, то ли непонимание и растущее уважение, что ли. Кого он видел во мне? Ангела или дьявола? — Только. Все они мне служат и мою волю выполняют. А что до царя. На трон я садиться не хочу. На земле людей много, уверен, достойней меня кто есть. А пока Собор будет собираться, мы ляхов бить пойдем. И ты мне, отец, благословение свое дашь и войску моему. И тогда одолеем мы их. И эту погань сектантскую… — Черт, а знает ли он такое слово-то? Да плевать. — Фанатиков этих, иезуитов с земли нашей изгоним. Это я тебе говорю, Игорь Васильевич, правнук Василия третьего, который отцом Ивану Великому приходится.

Ну, кинулся я в омут. Тоже карты раскрыл, смотрел на реакцию патриарха. А тот замер, словно вкопанный.

— Ты? — Глаза его округлились.

— Я. — Оскалился злой улыбкой. — На то бумаги есть и свидетельства. И татары родство мое признали в Степи уходя, битые моей рукой. И ляхи признают. Только… Хоть так выходит, что трон мой по праву, не желаю я на него вот так садиться, как всякие заговорщики и изменники. Собор должен быть.

— Не может… Нет… Невозможно…

— А коли не веришь, то невеста у меня тоже есть. — Я подошел совсем близко, прошептал тихо на ухо Гермогену. — Дочь Федора Ивановича. И свидетельства, и документы. Тоже все есть. Так что… Я по праву крови за Русь святую меч свой поднимаю. А ты, владыка, думай. Крепко думай. Со мной ты, или против меня. Мне третьего не нужно.

Он отстранился, перекрестился. В глазах его страх я увидел. Но и какое-то невероятное уважение. Этот ужас, что бушевал сейчас в груди патриарха, был из разряда — «Боятся, значит, уважают».

Он мотнул головой, перекрестился, прошептал одними губами, но я услышал.

— Если ты ангел падший, то не посмел бы войти в стены собора… А если ты ангел небесный… — Он вновь перекрестился. Губы его затряслись.

— Благослови, отец. — Проговорил я холодно. — И отпусти. Дел много мирских. А ты пока за нас всех, за меня, за войско христолюбивое молись. Крепко молись, отец.

Он, явно не очень понимая что говорит, перекрестил меня и что-то произнес.

Я поклонился ему уважительно так, кивнул больше.

— Храни тебя господь, отец.

Повернулся, двинулся к своим. За спиной услышал слова истовой молитвы.

Телохранители встретили меня с удивленными лицами. Я молчал, не говорил ничего, да и смысла не было. Вышли наружу. Здесь уже вечер властвовал. Солнце постепенно клонилось к горизонту. А дел у меня только прибавилось. Ваньки нет, баньку топить отрядил нескольких бойцов. Выдал еще несколько поручений по организации. Выслушал еще нескольких вестовых.

В целом — все рутинно, все обыденно. Город после попытки массового пожара приходил в себя. Торг разошелся. Гарнизоны башен бунтовать даже не думали. Все местные служилые люди, которые охраной занимались, приняли мой приход как данность. Видимо уже привыкли, что власть меняется, а служба идет.

К тому же слухи о болезни Шуйского и предательстве Мстиславского разошлись быстро. А то, что я спас город от огня и убил князя, который переворот устраивал, а себя царем не назвал — вызвало у многих уважение.

Слухи о Земском Соборе также разлетелись, и простой народ принял их очень позитивно.

До отдыха нужно было проделать еще два дела.

Первое — основное. Роздал приказы бойцам из сотни Якова, самым опытным. Готовили они ту самую «рыбалку», только готовили так, неприметно, по моему наставлению. Дальше выдал Чершенскому старшему, вернувшемуся утомленным и прокопченным, задачи на завтра. Некое развитие поимки ломившихся в кремль заговорщиков.

А именно: рано поутру подняться до рассвета, взять местных по одному на десяток и пройтись по списку адресов. Список был составлен пленными заговорщиками, захваченными вместе с Мстиславским. Задача — никого стараться не убить, схватить, привести в кремль и допрашивать. Это должно было помочь переловить и устранить примерно девяносто, если не сто процентов сочувствующих иезуитам людей.

Может, конечно, приближенные к князю знали не всех, но у нас впереди еще ночные допросы.

При мысли об этом я вздохнул. Но скрепил сердце. Да, работа по наведению порядка она такая — нелегкая. Совсем.

Уверен, там среди схваченных будет что-то интересное. Ведь это основная боевая группа попытается ночью нас поджечь, убить охрану и сделать то, что не удалось в храме. Их мы ждали и готовились.

Ну а второе дело — допросить этих незадачливых убийц.

Пришлось делать это самому, потому что убивать они же шли меня, а значит, и давить их, вытягивать из них информацию тоже мне. Это особое психологическое давление, когда жертва внезапно меняется с охотником местами. И охотник понимает, что он не в тех условиях.

Действовать решил жестко ввиду недостатка времени и полнейшего отсутствия сострадания к этим фанатикам.

По моему приказу их привели, всех четверых в приемные покой. Там под охраной я начал рутинную работу. Как обычно, запугивал, давил, убеждал, апеллировал фактами, угрожал. Одному пришлось в плечо вогнать свой бебут, потому что только я дал ему слово, как начались привычные мне уже слова про собаку, пса и прочее.

За полчаса работы удалось выяснить и подтвердить примерно то же самое, что сказали мне два других иезуита. Русский, тот мальчишка, который сдрейфил быстро и все выдал еще в тронном зале, и немец, с которым пришлось повозиться.

Только из интересного и я был уверен, что это правда — ни о каком ночном налете они были не в курсе. Говорили, что они — последние из верных и должны были отдать свои жизни за правое дело. За орден. И обретут они, как мученики царство господне. Правда, говорили сбивчиво, во всех своих фанатичных мотивациях путались, и это значило, что обработали их хоть и хорошо, но впопыхах. Видимо, Мстиславский готовил запасной план на всякий случай. А может быть… Не Мстиславский.

Когда речь зашла о том, кто за ними стоит, они долго уходили от ответа. Но все же удалось мне наконец, играя фактами и давя силой, выбить имя — Куракин, Иван Семёнович. Он, дескать дал им поручение днем. А сам отъехал к Жигмонту с вестями. Они должны были ему письмо послать о том — удалось или нет. С вестовым. Точнее, письмо отправится само с человеком, ведь все они скорее всего погибнут к вящей славе божией и отправятся ни куда-то, а прямо в рай пред ликом господа.

Схема были интересной. Еще пара человек в ней замешаны, и на этом нужно было сыграть. Человек ждал весть и утром, как ворота открывают, отправлялся. И это было отлично. Весть должна прийти та, что нужна нам.

Сел обдумывать план по передаче ее в нужные руки и в то же время ждать гостей из-под земли. Москва затихла. Солнце закатилось за горизонт и в мир вошла ночь. Мрак, предвещавший нам новые приключения.

Но, я и мои люди были готовы.