Патриот. Смута. Том 10

Глава 20

Ночь пахла дымом и кровью. А звучала стонами и звоном сабель.

Первая ночь в кремле после тяжелого, насыщенного смертями дня.

Мои люди заняли господствующее положение. Если изначально силы более или менее были равны, даже численное преимущество казалось на стороне заговорщиков, то после первого залпа и нескольких гранат, прилетевших в тыл к ворвавшимся с надвратной башни кремля, все сильно поменилось.

Внезапность и действие из засады решили исход боя.

Мы ввергли их в панику, оттеснили, прижали. И сейчас бой уже шел не на улице, а под стенами кремля. И вот-вот он должен перейти внутрь башенного прохода, где из бойниц разили стрелы и редкие выстрелы аркебуз. Там противникам и настанет конец.

Враг терял последние остатки стойкости. Люди озирались, понимали, что им всем конец. Почти все понимали — им конец. Шансов на победу ничтожно мало.

— Ну! Иди сюда! — Заорал я, засовывая пистолет в кобуру и показывая, что готов к честному бою. — Убить меня решил, вот он я. Иди! Возьми!

Богдан, что замер за моим левым плечом, проворчал что-то недоброе. Я знал, что он дивится моей лихости. И если сам когда-то считал себя бесстрашным, то при общении со мной понял, что нет предела совершенству. Но все же здесь было несколько нечестно по отношению к нему. Я обладал опытом, в несколько раз превосходящим казацкий. Но, это было моим секретом.

— Ну! — Повторил призыв.

Предводитель отряда заговорщиков скривил лицо. Он действительно был похож на своего отца, если оценивать без отвратительного шрама через все лицо старшего. Точно — сын. А значит — нужен живым, чтобы раскрутить обоих. Кривой неразговорчив и зол. Может наличие пленного чада урежет его гонор.

Сделал шаг вперед.

— Тесните их, но не убивайте. — Спокойно отдал приказ, смотря на противника.

Еще шаг, стал в боевую позицию. Предварительно оценил не готовится ли кто-то стрелять и нарушить наш славный поединок недоброй пулей. Вроде бы нет. У заговорщиков было много других проблем. На каждого было уже по трое, как минимум, моих.

— Дьявол. — Выкрикнул младший Салтыков. — Я убью тебя.

— Попробуй. — Улыбнулся ему. — Отец твой не смог, и ты…

Но он не дал мне договорить. В целом, я примерно на это и рассчитывал. Молодой, горячий, вытянуть его на удар и быстро завершить весь поединок — такой план. Атака была яростной, но не очень-то умелой. Он целил мне в правый глаз. Я сместился, встретил клинок уверенной защитой, начал спускать, проворачивать руку. Он не ушел из атаки, попытался выйти на укол, прогнулся вперед.

Идиот. Головой вперед воюет. Если бы я хотел убить…

Шаг в сторону. Его равновесие было окончательно сбито. Ноги работают никак, это подводит. А я был уже рядом. Перехватил свою саблю левой рукой. Потратил миг, чтобы не убить. Правой врезал противнику в бок. Куда-то в область подмышки. Он отлетел в сторону, оступился, застонал, упал. Но клинок свой не уронил. Приподнялся резко на локте, начал вставать.

Шаг.

Я оказался над ним, сбил его саблю хлестким ударом, чуть наклонился и вновь свободной правой всадил ему четко в нос.

— А! — Заорал он, откинулся назад, но не сдался. Перекатился резко. Я даже такого как-то и не ждал. Сопротивлялся он яростно. Вскочил, все еще держа саблю. А вроде же выронил.

Темляк, хитро, я в темноте и не приметил ремешок, который захлестывал у него запястье. Снижает маневренность, но в бою, от сильного удара оружие не потеряешь. Толково, но не спасет.

Он стоял чуть кособоко, выставил саблю вперед. Слишком далеко, слишком неловко. Дышал тяжело, хлюпал разбитым носом. Глаза слезились, и зрение его, я был в этом уверен, сейчас плыло.

Но младший Салтыков отважно пытался сражаться дальше.

— Бес! Тебе не… Не победить!

Мои люди вокруг уже оттеснили его оставшихся бойцов, разоружали, пленили. Те не пытались сопротивляться. Все уже было для них кончено. Единственная, какая-то безумная надежда, если командир одолеет этого черта, дьявола, того, за кем встают мертвецы и сами бесы перенесли его через московские стены. Уверен, что-то такое было у них сейчас в головах.

— Ну! — Я улыбнулся младшему Салтыкову. — Давай! Побеждай сам.

— Господь! Не оставь меня! Матерь Божья… — Он шагнул влево, вправо. Искал брешь в моей защите. Вновь становился в позицию, готовился биться.

В его словах я не слышал этих сектантских призывов, латинских фраз и прочего иноземного колорита. Отлично. Мозг ему окончательно не промыли, значит, может и на нашу сторону этих двоих перетащить получится. Если хорошенько поработать. Или хотя бы младшего. Старший же совсем злой и дикий. Убийца, как никак — Дмитрия, но, судя по всему, предательством с приличным числом людей, со всей свитой забил. Сыграем, покрутим.

— Нападай. — Я проговорил холодно.

Но младший Салтыков стоял в защитной позиции, молился, хлюпал носом, гундосил.

А, черт с ним, быстро завершу все это.

Шаг, второй, сократил дистанцию — и резкий удар из основной стойки от бедра резко вверх и слева. Противник не ждал такой прыти. Отпрянул. Они здесь вообще не очень понимали, что такое искусство фехтования, и этот человек не был исключением.

Я рубил слева и справа, не особо напрягаясь. Следил, чтобы он не учудил чего-то.

Все мастерство — конные сшибки и резкие, сильные, секущие удары, призванные развалить врага пополам или пробить доспех. Тоже некое мастерство. Но, не для поединка

Младший Салтыков только и делал, что пытался подставить свой клинок в последний момент. Неумело, медленно, неверно. Не спускал, не гасил, и инерция всей своей силой влетала ему в кисть. Рука качалась все сильнее.

Удар еще удар, вот-вот и клинок вылетит.

Я рубил с одной, потом атаковал с другой стороны, просто делал мулинет, раскачивая, раздергивая его защиту. Раз, второй, третий. Сверху осыпал его ударами, изматывал. Выбрал мгновение, когда он был уже на пределе. Резко ушел с траектории и кольнул в бедро, неумело выставленное слишком далеко вперед.

Он взревел. Слезы выступили на его глазах.

— Ты! Дьявол!

Последовала атака, но… Она оказалась слишком глупой, слишком наивной. Глубокий выпад, в который было вложено все. Опять головой вперед воюет. Ему так ее срубили бы уже пару раз. Здесь я уже не мелочился. Отшагнул, крутанулся немного. Занял позицию сбоку, хлестко рубанул по клинку, выбивая его из усталой кисти. А следом пнул противника под колено.

Он рухнул со стоном. Опять попытался перехватить саблю. Но я бросил свою на брусчатку, завис над ним.

Глупо, но надо брать его живым. А имея в руках оружие, есть шанс выбить из него последний дух.

Резко правой схватил его ведущую руку, сжал, крутанул так, чтобы он не смог вновь вернуть себе оружие. Контролировал повисший на запястье клинок. Оттянул в сторону. А левой врезал по голове раз, второй. Потом ребром ладони по шее. Можно было действовать и обухом сабли, но ему и так прилично досталось, а мне он нужен был более или менее бодрый. Чтобы устроить перекрестный допрос.

— А… А…

Он пытался вырваться, но после четвертого удара, пришедшегося в ухо, обмяк, сдался.

Я ловко выхватил бебут, резанул шнур, перехлестывающий его запястье. Клинок выпал, зазвенел о брусчатку. Толкнул ногой в сторону.

Кончено, все кончено.

Поднял свое оружие, уставился на бойцов, крутящих заговорщиков. Улыбнулся криво. Они с уважением и неким трепетом поглядывали на меня. Те, кому еще не приходилось видеть мои опусы в сабельном и рукопашном бое, выглядели прилично так ошарашенными. Но таких оказалось всего человек пять. Основной костяк, что я привел к Спасской башне ночью — это те, кто еще с Воронежа идет со мной. Те, кто видел мой поединок с Франсуа, а там было гораздо больше интереса, красоты и стиля.

А тут так. Ну подрались, ну обезоружил, выбил дух. Рутинная схватка.

— Здоровых в клети! — Начал раздавать приказы. — Раненых, кто выжить может, перевязать и туда же, утром разберемся. Этого… — Я указал на валяющегося под ногами младшего Салтыкова. — Этого в терем. В чувства привести, к допросу подготовить.

Они забегали, а я поднял глаза к надвратной башне, махнул саблей.

— Ура! Наша взяла, собратья! Благодарю за службу.

Я хотел показать тем людям, что мы здесь справились. Все же сверху могло быть не очень понятно, все или еще нет. Но вокруг на мои слова громыхнуло бодрое:

— Ура! Рады стараться! Господарь!

Фили. Ночь. Терем усадьбы Мстиславских.

Феодосия резко проснулась, поднялась на кровати. Ее пробирал какой-то нечеловеческий, идущий из самих глубин ужас. Холодный пот катился градом. Девушку трясло, слезы наворачивались на глаза. Хотелось кричать так сильно, как только можно.

Казалось, что все вернулось.

Весь этот ад, что окружал ее последние недели.

Монастырь, что знала она почти всю свою жизнь, был вполне неплох. Она жалела, что покинула его. Корила себя в том, что хотела свободы. Хотела? Получи. Свобода — это ужас, боль, страх. Лучше уж в стенах, чем в пути. Бесконечном, долгом, сводящем с ума.

Хотя… Свобода ли это — когда не можешь ничего. Даже плакать.

Ведь хорошие невесты не плачут, не грустят, не показывают боль. Они всегда милы и услужливы. Господь, как такое возможно? Как? Почему нужно лгать? Зачем!

Он дернулась, кошмар уходил, но нахлынули воспоминания.

В монастыре к ней относились странно. Не так, как ко всем остальным. Она не считалась монахиней и, сколько себя помнила, была окружена всего двумя служанками. Остальные женщины держались от нее стороной.

Отстраненность и одиночество.

А ей так хотелось, чем старше она становилась, спросить о жизни, что за стенами. Рассказать о своих мыслях. Поделиться, узнать, впитать что-то новое.

Поначалу были редкие прогулки по маленькому дворику. Вышивание, шитье, рассказы о том, что такое быть хорошей женой. Достойной женщиной. Молитвы, их было много в ее жизни. Редкие разговоры с матушкой настоятельницей. Женщиной строгой и грозной, которую Феодосия боялась до дрожи.

Она вообще всего боялась.

Но там, в монастыре, было как-то по-домашнему. Как-то привычно. Тихо, спокойно. Никак. Но не страшно и ужасно. Она привыкла, ведь не знала иной жизни. Да, ей хотелось чего-то. Посмотреть, что же там за стенами. И когда она подросла, то несколько раз за год, в основном летом, ей позволяли в сопровождении служанки выбираться недалеко. Чаще вечером. Она поняла со временем что это делалось для того, чтобы она ни с кем не могла говорить. Только няньки и мать настоятельница. Три человека.

А потом. Потом для нее начался сущий ад.

Она сама корила себя в этом. Ведь она молилась. Каждый раз, каждый вечер, каждое утро просила, чтобы ей дали выбраться наружу из-за каменных стен. Чтобы у нее был муж и она стала для него той самой хорошей женой. Как ее долго и упорно учили.

Слезы накатились на ее глаза.

Это все за ее грехи. Испытания и ужасы пришли не просто так.

Ведь прогулки так нравились ей, и втайне она желала свободы. Бежать к реке мимо зеленых деревьев, улыбаться, смеяться. Нестись босиком по траве. Вдыхать чистый воздух свободы, так прекрасно пахнущий, а не ароматы монастыря, которые все больше давили и походили на клетку, в которую посадили ее.

И это свершилось.

Первый мужчина, которого она видела вблизи и который говорил с ней, был боярин, князь, великий человек в ее глазах и понимании — Лыков-Оболенский, Борис Михайлович. Так о нем говорили служанки и матушка. Она думала, что это ее муж и была мила и добра с ним. Но, оказалось иначе, ведь на деле… На деле это было настоящее чудовище.

Поняла она это не сразу. Далеко не сразу.

Слезы вновь выступили на ее глазах, но воспоминания вновь всплыли в голове и совладать с ними она не могла. Мысли полные боли, страданий и ужаса.

Ее затрясло.

Сейчас во сне, этот человек вновь требовал от нее подниматься, садиться на лошадь, ехать куда-то через леса и поля. Зло, жестоко, иногда сам закидывал ее на седло.

Сущий ад.

Не помыться нормально, в туалет не сходить. Есть приходилось порой раз в день. Ужасная пытка, эта скачка. Она выбивала из нее всю жизнь. Ехали они от зари до зари, и к ночи она почти падала из седла. Служанки укладывали ее, обращались холодно, но к этому она привыкла. А вот к лошади — нет. Ее не готовили провести в седле несколько недель.

Ее переодели в мужские одежды. Нарядили как мальчишку, и ехала она как мужчина, когда кругом были люди. Пару раз ее даже привязывали к седлу, чтобы она не свалилась, поскольку девушка теряла сознание и могла просто рухнуть и разбиться.

Ей было невероятно больно, плохо, по-настоящему ужасно. Все от ног до груди болело от постоянной тряски. А в голову эта боль отдавалась жуткими страданиями. Слезы наворачивались на глаза. Но ведь хорошая жена и смиренная девушка не должна плакать.

Служанки не перенесли этого путешествия.

Одна подвернула ногу, не смогла влезть в стремя, и князь зарубил ее саблей. Просто подошел, спросил, та пыталась что-то объяснить, но он… Он кивнул, просто рубанул, а потом столкнул тело на обочину. И после этого начался еще больший кошмар, о котором Феодосия не хотела вспоминать.

Она сидела в кровати, смотрела в темноту и, казалось — продолжала испытывать ту боль, что мучила ее во время путешествия. Она не прошла до конца. Осталась в ней. Стала частью ее.

Девушка тяжело дышала, все эти картины прошлого сейчас пришли к ней во сне. Все, как обычно. Они снились ей и раньше, и каждый раз она просыпалась в слезах. А ведь хорошая жена не должна плакать.

Не должна?

Здесь пред ее глазами встал образ того молодого, красивого, но невероятно опасного человека. Как он влетел, быстро расправился с теми двумя… Ее опять затрясло от страха, она вжалась в кровать, закрыла глаза, накрылась одеялом.

Они схватили ее, утащили наверх, в эту самую комнату. Ужас тогда был таким, что казалось сердце остановится. Потом эти удары, крики за дверью и голос. Его голос.

Он вошел и… Один справился с этими монстрами, двумя братьями, раскидав их. И… Он не подошел к ней, не ударил, не заорал, не приказал. Наоборот. Он… Он…

Слезы вновь выступили на ее глазах.

Он разрешил ей плакать. Он сказал, что она может все, но только ей может грозить опасность, поэтому ее будут охранять. Он говорил добро и как-то мудро. Так с ней никогда не обращались. Сколько она себя помнила — служанки были холодны и требовательны, а мать настоятельница того пуще.

А здесь…

Ей стало страшно от своих мыслей.

Может, он обманет ее? Может, он опаснее всех тех, с кем она раньше говорила? Ведь он легко победил тех двоих, вооруженных и опытных, страшных людей. Но он был так добр с ней. И после того как он ушел, уехал, в ее жизни все изменилось. Люди, да они были мужчинами, не мешали ей и даже кланялись, как-то смущенно. К ней приставили служанку, которая слушала ее. С ней можно было говорить, спрашивать. И она… Именно она боялась Феодосию и кланялась ей, просила ее и спрашивала.

Все в жизни Феодосии поменялось в миг, когда она увидела этого человека.

И она запомнила его имя — Игорь. Красиво звучит. Да. Игорь Васильевич.

Она произнесла его одними губами, словно распробовала на вкус. И, ей показалось, что это сильнее молитвы дает ей сил и внушает уверенность и… Господь милостивый, казалось, это имя отпугивает ее ночные кошмары. Игорь…

Слезы вновь выступили на ее глазах.

— Игорь, не обмани меня, пожалуйста. — прошептала она тихо-тихо. — Будь тем, кем показался мне тогда, при нашей встрече. И я… — Она выбралась из-под одеяла, посмотрела во мрак комнаты как-то собранно и более уверенно добавила. — И я помолюсь за тебя. От всего сердца помолюсь.

— Ура! Рады стараться! Господарь! — Достаточно стройно выкрикнули мои бойцы.

Учили, что ли, они? Как-то слаженно все вышло. Но, звучало это радостно и поднимало и мне, и им боевой дух. Ведь все мы устали. День был тяжелым не только у меня, но и у всех них. У всего моего малого воинства. А завтра — дел еще много. Очень много. Нужно провести аресты, захватить членов ордена иезуитов.

Дел невпроворот. А сейчас…

Черт, я посмотрел на валяющегося у моих ног младшего Салтыкова. Богдан сидел над ним, переговаривался с Абдуллой.

— Этот шайтан надо плотно вязать. Дикий совсем, злой.

— Господарь ему ногу проткнул, кровью истечет. — Ворчал тот в ответ.

— Так то нога. А то рука. Руку вяжи плотно, а ногу вяжи, чтобы не сдох, собака.

Я улыбнулся, услышав эту их легкую перебранку. Обернулся. Пантелей стоял в шаге, осматривался по сторонам. Выглядел он утомленно, но улыбнулся мне.

— Славная победа, господарь. — Прогудел он басовито. Вздохнул. — Спасибо, что отдохнуть нам дал. Только… Только сам-то… не бережешь себя.

Мои телохранители берегли меня лучше, чем я сам.

— Так, а вы на что. — Ухмыльнулся ему устало.

— Еще и допрашивать этого будешь и того, что постарше. — Нахмурился. — Родичи что ли, лица-то вроде похожи. Хотя в темноте…

— Да, отец и сын вроде. — Перебил его. Рукой махнул, людей собирать начал.

Минута и малым отрядом, оставив основные силы, чтобы завершить дело у башни, мы вместе с Салтыковым младшим двинулись к поместью Мстиславского. Да, там меня ждал ночной допрос.