Патриот. Смута. Том 10

Глава 7

Собор давил своей мощью.

В ноздри ударил запах ладана и еще каких-то масел.

И… Я замер у входа прилично ошалевший. Не думал я, что семнадцатый век сможет меня удивить, но ему удалось. Уверен, бойцы, что шли за моей спиной, рядом со мной испытали еще больший, в несколько раз превосходящий мой, шок. Да, я бывал в церквях и соборах. В двадцатом веке, уже на старости лет с экскурсией ездил в Питер. Там бывал и в Исакии, и в Казанском, и в Спасе на Крови. А в Москве, конечно, был в соборе Василия Блаженного.

Но…

Но, черт возьми!

Последние без малого пару месяцев я видел какие-то унылые срубы и очень бедное существование русского народа. А здесь — невероятный контраст! Колонны, подпирающие свод! Фрески, которыми расписаны все стены, потолок! Пол выложен мраморными плитами. Свет падает из-под потолка так, чтобы подсветить алтарную зону и самые важные для молитв места.

Это… Даже для меня — это было по-настоящему монументально на фоне всего увиденного ранее. Что же говорить о простых моих бойцах, никогда в жизни не видевших ничего подобного.

Такая красота и убранство.

Но, мы здесь не за этим. Краткий миг и я собрался. Отбросил удивление, выкрикнул, призывая людей вперед

— Собратья! Идем!

Впереди у того самого алтаря, на носилках лежал человек. Шуйский, я как-то сразу понял, что это он. Рядом с ним стояли несколько вооруженных людей. Как только мы ворвались, они сразу же обернулись, ощерились. Самые приближенные к князю бойцы. Самые верные его цепные псы. Эти не сдадутся. Все же придется пролить кровь в святом месте, а не хотелось бы.

За ними я видел крепкого, тучного, массивного человека, одетого совсем не по погоде. В жару на нем был очень толстый добротный кафтан, расшитый золотом и отороченный дорогим песцовым мехом. За плечо он держал невысокого, чуть сгорбленного старца в простых монашеских одеяниях.

Наше явление нарушило их дискуссию.

Еще в полумраке, в тех местах, куда света попадало совсем уж мало, замерли служки. Они следили за всем происходящим, но, видимо кинуться на помощь патриарху, а это был точно он, они не торопились. Опасались за свою жизнь или он сам велел им, кто знает? Возможно они ожидают момента. Все же у них нет никакого оружия в отличие от охраны князя.

— Заговорщики! — Выкрикнул Мстиславский, поворачиваясь к нам. — Изменники!

А тебе не занимать наглости, чертов ты упырина…

Я ощутил как то, что оставалось во мне от прошлого Игоря, сжалось. Ему было невероятно страшно. Этот человек вселял в него какой-то просто невероятный, панический ужас. Хорошо, что от того человека не осталось почти ничего, кроме какой-то обрывочной памяти и минимального набора эмоций. Я властвовал над телом почти полностью. А эти эмоции ощущались как нечто фантомное. Внезапный приступ головной боли, почти сразу ушедший.

Мелочь, но неприятно. Пришлось потратить секунду — вторую на то, чтобы отбросить все это.

— Сдавайся! Негоже кровь лить в святом месте! — Выкрикнул я, и голос мой мощным эхом разнесся по храму. — Сдавайся, князь, и будешь жить!

— Межеумок блудливый, ты на кого пасть свою грязную раззявил! — Заорал Мстиславский, загудел басовито, протяжно. — Кто ты? Никто! Грязь, чернь под сапогами моими. Я тебя с руки кормил, щеня…

Ах ты ж падаль. Перед людьми моими такое говоришь. Позорить меня решил. Но, плевать я хотел на эти слова. Сила за мной, а не за тобой. Трепещи, тварь. Победа за мной, тебе конец.

Я шел вперед. Не боялся ни его, ни тех, что охраняли его. Шестеро, аркебуз и пистолей нет. Если кинутся, совладаю. Даже приди я сюда один, с трудом, уверен, но справился бы. Но люди мои, все еще не отойдя до конца от культурного шока, двигались следом. И именно в них была моя сила. Не ведал князь, что стоял у алтаря, смотрел на меня как на дерьмо, что не они меня ведут, а я их. Что не похож я на Матвея, сына Веревкина, которого ляхи возвеличили. Не похож на Шуйского и иного боярина, что родом своим кичится и в местнических спорах гордыню свою потешает.

Я, Игорь Васильевич Данилов, появился здесь, как новый я. Прошел путь от простого вестового, посланца с письмами, находящегося в очень непростом положении на границе заселенных земель, до человека, за которым тысячи идут. И не из страха или золота. Но еще и по зову сердца.

И это все — моя заслуга. Не гордыни ради, а на факты опираясь.

Он же видел перед собой того мальчишку, которого два месяца назад отправил умирать на Дон. Несчастный.

Ведь перед ним стоял иной человек. Последнее, что еще оставалось во мне от того Игоря, сокрылось глубоко-глубоко именно сейчас. Окончательно ушло, и человек двадцатого века шел сейчас к тому, что Родину свою разлагал, травил людей ее ядами, учил разбойников людей невинных убивать, подговаривал иноземцев на престол ее взойти.

Ни слова я не сказал ему. Тихо, неспешно саблю вынул из ножен.

Холодная ярость заполнила всего меня. Передо мной не человек. Тварь, сам дьявол. Тот, кто приложил для организации Смуты неимоверно многое. И он поплатится за это. Ответит по всей строгости.

— Ты что же, мальчишка, напугать меня решил. Сабелькой своей. Да тебя мои люди вмиг… — Загудел вновь Мстиславский. — Забыл, щеня, как тебя мой Фома Кремень гонял. Об одном жалею, надо было не просить его тебя не губить, труса малохольного. Знай свое место, холоп мой.

Холоп — это уже перебор. Но ярость в душе моей сменилась спокойствием. Этот человек не мог меня разозлить. Он ничего не мог сделать и, что самое смешное, не понимал этого. Эго затмевало ему глаза.

— Фома мертв. — Холодно ответил я ему, подняв глаза и встретившись взглядом. — Я убил его. Отомстил за отца.

Шел не останавливаясь. Мои бойцы заходили по флангам. А люди Мстиславского все больше нервничали. Их было шестеро, а за мной? За мной сотни. А если так подумать — тысячи. Да что там — за плечами моими сейчас вся Русь поднималась, и чувствовал я эту силу. Словно крылья за спиной раскрывались. Словно в потоке света я находился. Чувствовал, что вот сейчас здесь судьбу решаю всей Родины своей. И привел я сюда самых достойных, самых лучших. Многие еще в пути, но дойдут обязательно и царя — меня или кого еще, не так важно, все мы выберем. И двинется страна моя к победам и славе своей.

— Ты проиграл. — Проговорил я все также холодно, буравя его взглядом. — На колени. Проси пощады. И тогда мы будем судить тебя по закону.

— Что? — Он попытался вновь показаться мне грозным и устрашающим.

Тем самым черным кардиналом, которого так боялся прошлый я. Человеком, вершащим из тени невероятные, ужасающие вещи. Кукловодом. Сущим монстром и дьяволом, по воле которого творилось все на Руси. Рождались люди, садились на престол цари, а позже слетали, гибли одаренные полководцы. Выигрывались и проигрывались баталии. А уж простой люд мер, пожелай он того, так сразу сотнями.

Но он уже не был таким. Сломалось все, нарушился привычный ему ход событий.

В его глаза я видел растущий страх, и на лице моем росла злобная, волчья улыбка.

— Убейте его! — Выкрикнул, отшатываясь, Мстиславский. — Рыцари мои. Убейте! Domine, protege me.

Что значило, господь, защити меня. И эта фраза навела меня на некоторые очень интересные мысли. Еще Петр Урусов при допросе натолкнул меня на мысль, что за силами, стоящими за ляхов, кроется нечто большее, и вот сейчас уверенность моя в той догадке росла.

Иезуиты!

Я быстро окинул взглядом этих шестерых. Четверо вроде бы да, на наших похожи, может русские, может литвины или поляки. Мы все же все — братья славяне, несколько похожи друг на друга. Но вот двое… Они вооружены были не саблями, а мечевыми парами по типу того, как Якоб Делагарди. Палаши с закрытыми гардами и кинжалы. Лица их имели характерные южногерманские или даже итальянские черты. Более смуглые, черноволосые, бороды не на наш русский манер стрижены, короткие и усы выраженные, чуть подкрученные.

— Немцев на Русь привел. — Холодно проговорил я. Замер на миг, обратился к своим бойцам. — Вон тех, с мечами, иноземцев, по возможности живыми, собратья. Поговорить с ними очень хочу. Кому служат.

— Убейте его! — Заорал в безумном исступлении Мстиславский. Он все отчетливее понимал, что проиграл и что за спиной моей к нему сейчас идет та самая старуха с косой, от которой он каким-то образом хотел сбежать.

Понимал, но верить отказывался.

А его люди рады были бы выполнить приказ. Только каждого из них уже окружало по трое, а то и четверо моих. Так, чтобы удобнее было нападать и крутить. Пространства здесь было много, и они, видя нас, растерялись, не стали спиной к спине. Каждый оказался сам по себе и озирался, не понимая, как отбиваться. Инстинкт самосохранения у каждого начал играть более важную роль, чем повиновение.

Да, скалились они, готовы были биться, но уже не так фанатично, как изначально.

Мои же аркебузиры убрали огнестрельное оружие. Стрелять здесь, портить пулями убранство никто не решился. Это же божий храм, ценность великая. А вот тварей иноземных изгнать, да тех, кто за предателя стоит — дело благое.

В ход пошли сабли. Сталь зазвенела о сталь.

— Сдавайся, и мы будем судить тебя. — Проговорил я.

Нас разделяло каких-то три шага.

Он резко, как-то даже неожиданно для такой своей массивной комплекции, дернулся назад. Схватил отца настоятеля, патриарха, который молчал все это время и ошалело смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Дернул его за собой, забежал за алтарь.

В руках его блеснул нож.

А на поясе еще же и сабля есть. Будет, видимо, молодость вспоминать, отбиваться как может.

— Я убью его! Убью, слышишь!

— Игорь, я приму смерть. — Спокойно проговорил старец. В голосе его я слышал смирение. Он ничуть не испугался угроз, смотрел на меня с интересом. И удивление сменялось чем-то более глубоким в глазах его. Уважением, признанием, пониманием. — Умру мучеником, а ты…

— Дурак! — Мстиславский толкнул его с силой в сторону. — Non omnis moriar… — Что означало «не весь я умру» — Бог дарует мне силу сокрушить вас всех. Всех! А если нет, то братья мои завершат начатое.

Гермоген отлетел, рухнул на колени, но не издал ни звука, ни стона. Замер на полу, согнувшись, но почти сразу распрямился и продолжал смотреть на меня, спокойно подходящего к алтарю с саблей в руке.

— Какой бог? — Проговорил я. — За твоей спиной сам сатана.

Уверен, это должно было вывести его из себя. Судя по тому, что я слышал, этот человек возомнил себя какой-то миссией, спасителем мира. Видимо, те Иезуиты, с которыми он списывался и которые оказывали на него влияние, совершенно свели его с ума.

Мстиславский выхватил свое оружие.

— Кто ты⁈ Кто⁈ Ты не Игорь! Ты… Ты! Дьявол! — Его трясло, губы шевелились, он нашептывал что-то на латыни. Пот выступил на лбу, ему было безмерно жарко, страшно. Паника все больше переполняла его.

А я стоял против него и злобно ухмылялся.

Какой ответ был на его вопрос? Все просто. Я тот, кого ты создал. Я тот, кто отомстит тебе, упырь ты эдакий, за все деяния, что сделал ты против Родины. Вижу я, как больно ей. Слышу стон ее и понимаю ту радость, что испытают все оттого, что князь Иван Федорович, жизни своей черной лишится.

Губы мои не сказали ничего. Я обогнул алтарь, и он резко кинулся на меня с диким воплем:

— Ad majorem Dei gloriam — Что значило «К вящей славе Божьей».

Смешно, биться он совсем не умел.

И вряд ли бог тут ему мог помочь.

Широкий замах, оружие слишком высоко над головой. Словно дубиной врезать мне решил. Большой, неповоротливый, неловкий, пожилой. Лицо его изогнулось в кривой злобной гримасе. Страх, паника, злоба, бессильная ярость бушевали в нем, это я видел и легко считывал.

Я чуть сместился в сторону.

Клинок пролетел мимо, сам его владелец покачнулся. Рука ушла вперед, гримаса безумия сменилась на болезненную. Его старое тело давно не испытывало физических нагрузок. Он сам причинял себе боль, так размахивая. Уверен, он потянул себе сейчас плечо и спину.

Мстиславский распрямился, выходя из удара, застонал. Шапка слетела с его головы.

— Арх… — Вырвалось из его искривленного злобой рта.

На миг в лучах света показалось мне, что сражаюсь я не с человеком, а каким-то существом иного плана. Горб на спине, словно бы прятал что-то. Чудилось, будто бы кожа его имела более бурый оттенок, глаза отливали черным, а волосы, жидко прикрывающие лысину, складывались в два торчащих чуть кверху и в разные стороны пучка. И вроде бы даже оскал его блеснул клыками.

Морок, ерунда, обман зрения.

Он вновь попытался атаковать, на этот раз снизу, от пола, но все также размашисто.

Я легко встретил его клинок своим, сбил, отвел. Оказался чуть сбоку. А он был весь предо мной полностью раскрытый. Буравил меня своими полными гнева, бессильной ярости и животного страха смерти, глазами. Удар, резкий и хлесткий. На мрамор брызнула кровь, сабля моя разворотила ему грудную клетку. Не защитил богатый кафтан и одетые под него одежды, развалились под ударом доброй стали.

Мстиславский захрипел, не хотел сдаваться, падать.

Жить! Править! Повелевать всем! Вот было его единственное нестерпимое, пожирающее душу желание. Вечно идти к славе и гордыне своей, подмять под себя все, все своими руками сдавить и подчинить.

— Падаль… — Захрипел он, теряя равновесие, но пытаясь вновь атаковать сбоку.

Сабли встретились, и я крутанул свою, выбил его оружие из ослабленной руки.

Раздался громкий звон, эхом отражающийся в чертогах храма. Оказывается, вокруг было довольно тихо. Бой закончился, почти не начавшись. Люди смотрели на нас, ждали исхода этого поединка.

— Нет! Не-е-ет! — Князь попытался рвануться вперед, придавить меня, взять своей массой.

Логичный для грузного и крепкого человека, но глупый поступок. Все же мои навыки ведения поединка превосходили его не просто на порядок. Они были вообще в иной плоскости.

Я отпрянул, ударил. Все же в поединке стали и плоти металл всегда побеждает.

Клинок встретил сопротивление, рассек ему горло. Голова неестественно качнулась.

Князь рухнул на колени. Двумя своими массивными ручищами схватился за горло. Инстинктивно сжал, начал душить себя в надежде остановить утекающую сквозь пальцы жизнь. Но, это был всего лишь миг. Агония умирающего. Когда твоя голова наполовину отделена от тела, а из шеи хлещет кровь, выжить уже даже с известной мне медициной крайне маловероятно.

Руки Мстиславского цеплялись, пытались сдержать поток, но вмиг ослабели. Тускнеющие глаза смотрели на меня. Он силился что-то сказать, но физически не имел такой возможности.

— Ты умер. — Констатировал я факт. Повернулся спиной, осмотрел зал.

Слуха моего достиг звук падающего за спиной тела.

Это было уже не важно. Мстиславский остался в прошлом, а предо мной открывалось будущее.

Сотни глаз смотрели на меня с ожиданием и воодушевлением. Они ждали чего-то, ждали явления чуда. Какого-то священного действа, вероятно. Ведь мы все! Мы дошли, мы скинули предателей с трона, освободили его и теперь, теперь, казалось, все закончится. И что-то должно обязано произойти.

Я двинулся к Гермогену. Пока шел, приметил, что люди мои скрутили троих из охранников князя. Остальные? Скорее всего, пали, оказывая сопротивление.

Склонился над святым человеком:

— Здрав будь, патриарх. — Я протянул ему руку, помог подняться.

Казалось, человек этот вообще ничего не весил. Касание его было легко, и то усилие, с которым я принял его руку, и он на меня облокотился, не требовало усилий.

— Господь услышал мои молитвы, и ты пришел, Игорь Васильевич, пришел спасти нас от изменников. Защитить трон и царя. — Он смотрел на меня своими глубокими старческими глазами, в которых видел я мудрость многих и многих лет, которые прожил этот человек. А он повторил. — Господь услышал.

— Нет, отец. — Я смотрел на него покойно. — Не ради царя Шуйского пришел я. И трон защищать, и его я не буду.

В глазах его увидел я раздражение и скорбь. Некую обиду стариковскую, что ли.

— А зачем тогда ты пришел сюда, раб божий, Игорь Васильевич?