Патриот. Смута. Том 10

Глава 21

Мы шли через кремль. На удивление все было тихо.

Шумели здесь только мы и заговорщики.

Видимо все, кто слышал стрельбу и звуки боя, посчитали за лучшее не высовываться. Помолиться, чтобы творящееся на улице не пришло к ним в дома. Смута. Власть меняется. Простые обитатели кремля к этому уже привыкли. Стоящие на страже в башнях не имели права идти кому-то на помощь, покидать свой пост. Мои же бойцы отдыхали, расположившись в разных местах кремлевских зданий. Все же эта крепость могла вместить много народу и мое малое войско вполне комфортно здесь разместилось.

Скорее вестовые сейчас могут встретиться нам.

Так и вышло.

Мы возвращались той же дорогой, что и шли к Спасской башне от арсенала. Там уже почти не было следов недавней стычки. Стояли часовые, которые на наш подход отреагировали, вытянувшись по стойке смирно и проговорив приветственное, несколько сбивчивое.

— Ура! Господарю!

Точно тренировались.

Я кивнул, мы проследовали дальше. Добрались наконец-то до поместья. Здесь у входа гарцевало несколько вестовых. Как я и думал, от размещенных на постой в дальних частях кремля частей прибыли гонцы. Лица их были встревоженными, напряженными.

Да, их полковники знали, что может произойти недоброе. Я вечером разослал везде вестовых с предостережением. Но, как верные мне, они прислали людей узнать — все ли в порядке.

Отпустил всех быстро с приказом не расслабляться, караулы не снимать. Да, кризис миновал, и главные силы заговорщиков повержены, но могут быть еще какие-то действия с их стороны. Вдруг кто-то где-то еще затаился и попытается что-то поджечь, взорвать или сломать. Мало ли. Поэтому пока нужно держать ухо востро и готовиться к отражению угрозы.

Ну а основной массе бойцов — отдыхать.

Вестовые умчались, а мы вошли в поместье. Воз, точнее то что от него осталось, продолжал дымить. Пламя мои люди затушили, но разбирать сгоревший остов решили уже утром. Да и верно в целом. Сейчас не до этого. Посты были на местах, гарнизон ушел со мной на дело, так что лишних рук заниматься всем этим не было.

Салтыкова младшего окатили водой, от чего он вмиг пришел в себя, стал отплевываться.

— Этого в приемный покой. Отца его, туда же. — Распорядился я. — И свечей притащите. Чтобы видел я их рожи.

Сам отправился к колодцу. После беготни принял водные процедуры. Ледяная вода восстановила бодрость и поставила мозги на место. А то от беготни, боя сразу к допросу, после тяжелого дня — перестроиться нужно хотя бы пару минут. К тому же сложный он будет. Кривой — тот еще головорез.

Встряхнулся, собрался.

Готов ломать граждан заговорщиков.

Вошел в приемный покой. Тут было для ночного времени непривычно людно. Мои телохранители ждали приказа, разместились в углу, переговаривались, обсуждали что-то. Салтыковы и по два охранника на каждого за плечами. У входа усиленная охрана. Привыкли мои люди уже работать. И днем и ночью действовали слаженно.

Отпустил свою троицу отдыхать. Сегодня они мне не нужны, а вот завтра лучше бы им быть в максимально хорошей форме. Мало ли что. А я полночи, если не больше, без сна. Такое все же сказывается на внимательности. Хотя я человек и опытный, а организм молодой — страховка в виде трех готовых ко всему собратьев не помешает.

Ну-с, приступим.

Всмотрелся в лица отца и сына.

Кривой, его мои бойцы немного отмыли, тоже водой окатили. Запах поубавился, но все же остался. Лицо опасное. Прямо человек, готовый ко всему и ради своей цели идущий по головам, а может и телам поверженных врагов. Сын выглядел менее зло. Все же не так закален был и не так прожжен. Чувствовалась в нем еще некая душа, стремление к какому-то идеалу, а не только забота о себе, своих мыслях, своих целях.

— Михаил Глебович. — Я улыбнулся, обратился к старшему. — Что вы собирались сделать? Зачем проникли на территорию кремля с отрядом вооруженных людей?

Рутинный вопрос, казалось бы, но он должен был разговорить человека. Тот был слишком напряжен, зол, ярился и, уверен, кинулся бы на меня, если бы не два бойца за спиной и не связанные руки.

— Тебя убить… — Прошипел он, хотел добавить что-то еще, но смолчал. Понимал, начнет оскорблять, сквернословить, ему будет больно. А толку, только пар выпустить.

Разумный все же он человек. Умеет в руках себя держать когда надо.

— Меня. — Протянул неспешно. — Отомстить за Мстиславского?

— Плевал я на этого борова. — Ощерился Салтыков старший. — Жил, был, кормил меня, польза имелась. Помер… Царство небесное, вечный покой. Место освободил, подвинулся. — Цыкнул зубом. — Так, я за ним следом встану.

— Ты что же, на престол метил? — Я усмехнулся.

— Я? — Он рассмеялся. — С моей то рожей? Царь? Нет… Как там тебя, Игорь Васильевич, это ты у нас красавец… Жаль, саблей тебя приласкать не удалось, уж больно молодцы твои прыткие.

Толково в целом.

— А так чего? Пришел бы, смирился, поговорили бы мы с тобой и…

— С тобой? Мне? Говорить? — Он рассмеялся. — Да кто ты такой? Ты же… — Он дернулся, понял, что вот-вот ляпнет то, за что поплатится, замолчал на миг, но продолжил. — Ты же руку кормящую сам отрубил. А за ней теперь что? Не видишь?

Хм, под рукой кормящей он Мстиславского, что ли, подразумевает? Так, эта длань меня прошлого насмерть отправила. А дальше — я как-то сам кормился, выживал и пришел сюда не как человек Ивана Федоровича, а как господарь и воевода, ведущий за собой тысячи.

— И что за ней? — Я всмотрелся ему в глаза.

Дурит ли он или действительно считает, что я человек Мстиславского. Такой же, как он, только каким-то чудом обыгравший своего господина.

— За ней пустота. Нет ничего. Ты без своего господина кто? Войско тебе кто дал? Кто этих всех людей собрал? Кормил? Думаешь, ты под Серпуховом нас одолел. Нет… Нет! — Он рассмеялся мне в лицо. — Это мы… Мы Шуйского кинули. Брата его я вот этими руками. — Он облизнул губы. — Вот ими, взял и как порося…

Я видел наслаждение на его лице. Страшный человек. Он же получает удовольствие от всей жестокости, которую приносит в этот мир. Прямо одержимый. И он же живет в какой-то своей реальности. Какие люди? Кто здесь за кого и с какого рожна он решил, что Мстиславский причастен хоть к каким-то моим действиям с момента, как я оказался в Чертовицах.

Что за бред?

— То есть под Серпуховом вы бились сами с собой, выходит? — Я усмехнулся.

— Кто с кем бился. — Он криво улыбнулся, ощерился, уставился мне в глаза. — Кто с кем бился, да плевать. Одно войско кровью умылось. Второе перестало существовать. А это наша победа.

Да у него вообще мозги набекрень и правда какая-то своя.

— Ага, именно поэтому ты здесь сидишь связанный, а я тебя допрашиваю.

Он уставился на меня, вновь облизнул губы.

— Мальчик. Оставили бы нас один на один с саблями… Да, или с ножами… Я бы тебе…

— Отец. — Подал голос младший. Видимо хотел предупредить, что один на один со мной вставать не стоит.

— Заткнись, рохля! — Резко выкрикнул старший Салтыков. — Где мои люди? Тварь! Доверил! И что? Где все они? А? Теперь одна надежда…

Он резко замолчал, на меня вновь глаза перевел.

— Я бы тебя славно резал, мальчишка.

Бойцы мои за спиной его напряглись. Вроде бы не сквернословил он, но угрожал. Стоило ли его за это бить лицом о столешницу или как-то еще угнетать. Я покачал головой, показывая, что нет — не надо. В целом и так все ясно было. Этого человека в живых оставлять нельзя.

— Мне вот не ясно одно. Ты же русский человек… — Начал я заходить с иной стороны. Сущность мне его стала понятна. Чем он живет, в целом тоже. Но основная задача-то была в другом. — Зачем тебе тут ляхи? Зачем Жигмонт и сын его Владислав. Он же такой же… — Сделал краткую паузу, смотря на него. — Такой же как и я, молодой?

— Смекаешь. — Он засмеялся, закашлялся, продолжил. — Ляхи свободу нам несут. Что, не по нраву роскошь. А мальчонка этот польский, так вокруг него-то мы будем. Бояре. Что он здесь сделает. А власть… — Он вновь облизнулся, словно голодный волк. — Власть… Вся наша будет.

— Власть… — Я взвесил это слово, почувствовал его на языке, а он, не останавливаясь и не слыша, продолжал.

— Мы, бояре, править будем. Хотим убивать — бьем. Хотим жечь — палим. Хотим пленить — берем в полон. Все наше будет, вся земля и никого над нами не будет. И тот… Тот, кто сильный и смелый… — Он улыбнулся дико. — А это я и такие, как я… только больше получат, выиграют во всей этой смуте.

Да ты, гражданин, сущий маньяк, демон воплоти. Тебе волю дай, ты же все сожжешь, пеплом покроешь и кровью зальешь.

— Ну так, а я-то тебе чем не угодил? — Я с трудом усмехнулся. Говорить и улыбаться такой твари было как-то тяжело, отвратно совсем уж.

— Так, ты же от рук отбился. Вот и наказать тебя. — Он вновь облизнулся. — Порезать тебя хотел. Василия, ох как я с удовольствием… Прямо.

— Отец. — Лицо сына исказила негодующая гримаса. — Отец…

— Молчи, щенок. Не видишь, взрослый говорит с тем, кто… Кто себя считает таким. — Он вновь улыбнулся мне самодовольной улыбкой.

М-да. Я то думал, что сущим чудовищем Смуты был Лисовский, а здесь и среди наших бояр, князей те еще твари существуют.

— Ну что, а мне служить будешь?

— Тебе? Зачем? Ляхи придут, вас всех в грязь втопчут. Жолкевский уже конницу сюда свою ведет. А как сядет он тут, крепко гарнизоном встанет, так… Так и Владислава батюшка его отпустит. У рыцарей же все расписано.

Смоленск. Лагерь Жолкевского. Несколькими днями ранее.

Станислав сидел в своем шатре и пытался смирить злость.

Сигизмунд хотел невозможного. Этот напыщенный, возомнивший себя самодержцем индюк, видимо забыл, что он лишь первый среди равных. Не царь, а избранный король. И он, без всех их — магнатов и панов шляхты, да и без него лично, без Жолкевского не добился бы даже того, что имел сейчас.

Осада длилась почти год и что?

Каждый раз Станислав говорил этому человеку — нужна артиллерия, проломные пушки. Нужно копать, нужны люди, крестьяне, казаки на худой конец. И что? Король делал вид, что не слышит его.

Ничего не происходило.

Они просто сидели и ждали. А гусария? Она занималась тем, что делает, пожалуй, лучше, чем воюет. Она морально разлагалась, гуляла и творила настоящий кошмар, доводя местное население до ужаса. Отчего то, конечно же, разбегалось куда только могло. И вокруг не оставалось тех, кого можно принудить копать.

Шляхта? Прикажи пану копать землю, так он приложит все усилия, чтобы саблей доброй тебе голову с плеч снять за такое.

Чертова гордость. Жолкевский вздохнул и отпил из бокала.

Дела более или менее пошли лучше, когда весной прибыли казаки Заруцкого. Он ненавидел этих вчерашних холопов всей душой, сердцем и разумом, но… Но, господь милостивый, стоит признать: они кое-что смыслят в том, как нужно копать и осаждать крепости. И их атаман оказался человеком, конечно не достойным, и говорить с ним было неприятно, но… Но он знал свое дело. Умел организовать этих замов и принудить делать то, что велено. Что должно и нужно.

Жаль, они снялись и ушли. И это ухудшило положение дел, которые вот-вот начали улучшаться.

Да ушли не только они.

Станислав скривился.

Много кто ушел. Из-за гонора королевского. Из-за этих рыцарей, посланцев папы, что его окружали. Вспомнилось старому шляхтичу и магнату, что бивали они одних таких, еще под Грюнвальдом. Давненько было. Но немец, какой бы ни был — другом поляку и литвину никогда не бывал. А Сигизмунд, недаром Ваза, недаром его из Швеции метлой поганой…

Курва!

Жолкевский сдавил кубок, отпил. Питие не доставило удовольствие, не потушило его гневный пожар, разгорающийся в груди. Он негодовал справедливо и яростно. Если бы осаду и штурм поручили ему. Если бы дали волю в действиях. Тогда бы этот проклятый Смоленск был бы уже весь в огне, а воевода Шеин, что сидел там, как заноза в заднице славного воинства, пал на колени и сдался. Но нет. Сигизмунд руководил здесь и ничего не хотел слушать.

А ему! Станиславу Жолкевскому идти на Москву. Да как? С малым войском.

Вздохнул опытный полководец, прикинул.

Сколько он может собрать? Сколько даст король? Взвесил все, задумчиво пожевал губами, прикинул состав воинства. Хоругви, копья, полки. Тысяч пять. При хорошем расчете, если удастся договориться с другими магнатами, панами, то может быть, семь, восемь. Но не больше десяти. И куда они пойдут? Без пушек. Они здесь Смоленск уже почти год взять не могут, а там? Там столица этих проклятых русских. Там несколько обводов стен. И тысячи упертого гарнизона.

Он треснул кулаком по рукоятке походного кресла.

Рыцари обещают, что их люди откроют все ворота. Их человек уже там, он уже взял трон и ему — Станиславу Жолкевскому нужно только войти в столицу. А потом послать гонца, сообщить все ли хорошо и готова ли Москва принять королем поляка. В унию вступить. Едиными стать.

Ему, человеку, совершившему для Речи Посполитой столько всего. Просто взять людей, дойти до Москвы и… Либо помереть там под огнем пушек. Либо бесславно войти в город, который уже сам готов пасть к его ногам.

На пути ему будут препятствовать какие-то разрозненные отряды этих… Казаков. Кто они. Да при виде латной конницы они унесут свои голые зады так далеко, что оттуда их сам черт не достанет.

Какой позор. Он вздохнул, покачал головой, вновь отпил из кубка.

Все так. Но… Завтра поутру нужно выступать. Старость уже настигает его и… Бесы, неужели это его последний поход. Бесславный, с какой стороны ни глянь. Проклятый король, проклятые иезуиты.

Свет свечей танцевал в приемном покое.

Я смотрел на Салтыкова старшего, думал. Рыцарей значит, иезуитов. Но, поговорим дальше. Понять надо с ними ты или нет.

— Рыцарей? — Я сделал удивленное лицо.

— О, ты же вроде такой разумный. Не дури мне голову, Игорь. Рыцари, иезуиты. Они же за всем стоят.

— А ты?

— Я? Я и рыцари? — Он кашлянул, начал смеяться. — Нет… Нет. Мне на это все… Рыцари у нас не приживутся. Но пользовать-то их можно.

— Значит, именно они должны ворота в Москву открыть.

— Умен. — Он скривился. — Думаешь найдешь всех? Думаешь за стенами отсидишься? Ляхи все пожгут окрест, всех вас выкурят.

— Ляхи в осаде слабы. У них артиллерии крепкой нет.

— Говорил я Мстиславскому, что проломные пищали надо на запад, к Смоленску… — Скривился Салтыков. — А он… Плевать, мы здесь власть. Мы сами ворота откроем. — Говорил, словно передразнивал, голос изменив. — Вот и лежи теперь без головы. А Жолкевский теперь без пушки остался.

Чудовище, да еще и предатель. М-да. Бывают, видимо, и такие люди у нас на Руси.

Я повернулся к младшему.

— Ну а ты, что скажешь? Знал про все это, про ляхов, про смерть Василия от руки отца твоего? Про заговор?

Тот напрягся, гордо поднял голову.

— Да, мы ляхам служить будем. Сила с ними.

— Молодец, сын. Хоть в чем-то ты молодец. — Закашлялся старший. — Каждый раз смотрю и думаю: в кого ты такой слабый у меня. В мать, видимо, пошел. Не в меня. Поганое племя…

В глазах парня я увидел злобу. М-да, батя-то его ни в грош не ставит.

— А если мы ляхов одолеем?

Старший засмеялся хрипло…

— Вы, ляхов? Да их гусары вас в грязь втопчут. Вы кто? Бояре? Они даже нас… Лучших из лучших бивали. А уж вас-то… Кого? Голозадых казаков, на худородных коньках из Поля пришедших. Смешно… Игорь. Ты казался мне разумным человеком. Сдавай им Москву. Глядишь, живым останешься.

Я не обращал на него внимание, вновь обратился к младшему.

— Скажи, ты всех привел? Есть еще кто в Москве? Кто за вас стоит?

— Не знаю я. Не скажу ничего.

— Правильно, сын. Молчи. У этого мальчишки кишка тонка.

Я неспешно подошел к старшему, достал нож, положил на горло.

— О… Хорохориться. Зарезать меня решил. Ну, давай. — Усмехнулся Салтыков старший. — Двум не бывать, а одной не миновать.

— Отец… — Младший задергался. Какой бы ни был, все же он родич его, самый близкий.

— Молчи!

Я надавил на нож. Из кожи на горле показалась капля крови. В свете свечей ее было хорошо видно.

— Не знаю я! Я всех! Всех собрал! Всех, кого знал. Не знаю больше.

— Дурак. — прошипел старший. — Рохля. Этот Игорь, думаешь, он может меня убить прямо здесь? Да я даже не верю, что он сам Мстиславского порешил. Люди брехню мелют. Мальчишка он. На меня! На меня смотри и заткнись.

Я наклонился к уху старшего, проговорил негромко, но чтобы слышали оба.

— Скажи, Михаил Глебович, а если я вас двоих в камере запру и нож один дам. И слово вам свое. Что отпущу того, кто выживет, то что? Что ты сделаешь.

— Я? — Рассмеялся старший Салтыков. — А не соврешь?

— При всех слово дам. — Проговорил я, пристально смотря на младшего из-за спины его отца.

— Да что здесь думать, прирежу его, рохлю этого. — Рассмеялся старший.

— Ясно. Увести.

Его подняли, потащили, а он заорал внезапно.

— Молчи, тварь! Молчи, падаль! Скажешь что, удушу. И без ножа прикончу! Молчи…

Мои люди заткнули его парой оплеух. Но я уже не следил за этим, я смотрел в глаза младшего Салтыкова.

— Послушай, я не знаю, как тебя звать. — Смотрел на него пристально. — Ты же все слышал. Отец твой тебя убить готов, да и кого угодно ради своей выгоды. Ты для него пустое место. А у нас с тобой много общего. Мстиславский был такой же. — Я пытался найти подходы к этому парню. Наверное, по-стариковски мне было жаль его. Быть сыном такого монстра, никому не пожелаешь.

Салтыков младший молчал, а я продолжил.

— Сын за отца не в ответе. Ты подумай, на кой черт нам эти ляхи? Мы что, сами не сможем Русь по нашему разумению сделать?

Он вскинул на меня глаза, его трясло. Видимо факт того, что отец готов убить его, если это спасет ему жизнь, даже без тени сомнения вызвало некоторый шок. Но и мои слова веры у него, конечно, сразу не вызвали. Еще бы — я для него враг. Пока что. Но, возможно в будущем, это изменится. Поглядим.

— Захочешь что-то сказать, зови стражу. Посажу тебя в отдельную комнату. — Поднял взгляд на его охрану. — Увести.

Его подняли. Выглядел он несколько смущенно. Двигался сбивчиво. Вставая, пробубнил себе под нос:

— Иваном меня зовут.

И это уже было победой.