Патриот. Смута. Том 10

Глава 23

Я замер над человеком, которого большая часть Руси считала царем последние несколько лет. Был ли он им? Вопрос сакральный и сложный. Все же каким-то далеким Рюриковичем он был, хотя прямого права на престол, конечно, не имел. Но и Годунов не имел, а его избрали. И, там вроде бы даже Земский Собор сложился более или менее нормальный.

А вот у Василия Собор даже всю Москву не собрал. И пришел он к власти на коне и с саблей в руках, вознесенный заговорщиками боярами, которым Дмитрий, Лжедмитрий первый, поперек горла встал, как и его ляхи.

Выглядел он плохо. Жизнь теплилась, но видно было, что последние годы, когда казалось он достиг уже всего чего только хотел, и осталось решить только малую часть проблем — доконали его.

Последняя капля — яд. Ну и я. Ужасы, которые обо мне рассказывали, свели его с ума.

В том и был план. Только, как оказалось, действовал я не один, а с большой группой заговорщиков, оказывая давление на психику Шуйского с разных сторон.

— Поговорим. — Произнес я холодно, смотря ему в глаза.

На губах у того кривилась злая усмешка. Уверен, он хотел разразиться гневной тирадой, обозвать меня, требовать, кричать, но сил было мало. А еще он понимал, что он теперь никто.

— Что меня ждет? — После короткой паузы выдал, словно выплюнул, Василий.

— Отдых. Выберем тебе какой-то приличный монастырь. Где не холодно, нет постоянных налетов татар, хотя… — Я улыбнулся. — Пока я шел сюда, отличное место увидел, славное, по-настоящему богом отмеченное. На Дону. Задонск зовется. И люди там Кирилл и Герасим, великие. Но… — Я отбросил эту идею. — Лучше куда-то под Нижний Новгород, пожалуй.

Пока говорил, приметил, что патриарх при упоминании старцев головой доброжелательно закивал. Знал он их, в этом я был уверен. Может сам и благословлял.

— Не убьешь? — Проскрежетал Шуйский. — Не боишься?

— Ты стар, власть и яд Мстиславского подточили твое здоровье. Сомневаюсь, что ты сможешь когда-то еще сесть на коня и оружие в руках держать. — Я пожал плечами. — За тобой никто не пойдет.

Это была сущая правда, но она резала глаза и была ой как болезненна.

На лице Шуйского я увидел гримасу бессильной ярости.

— В монастырь запечь. Меня! Царя!

— Ты не кричи, силы береги. — Спокойно произнес я. — Федору ты родичем не был. Собор тебя не выбирал…

— Выбирал!

— Нет, это не Собор, Василий. Это смех один.

— А ты что же! Ты решил, значит, меня скинуть и сам! Сам сесть! Да кто ты такой? Кто ты, черт… Какой-то Игорь! Я тебя в палатах царских не видел ни разу. На богомолье с нами не ездил. Казак какой-то безродный. Кто ты?

Он кричал, злился, пытался привстать на локтях.

— Я? — Хмыкнул. Говоря ему слова о том, кто я такой, больше произносил их еще раз для Гермогена. Его сила и власть мне были нужны, а этот мешок с костями уже не особо-то полезен. — Я тот, кого сотворила Смута. Так вышло, что я появился, чтобы ей противостоять. Я сила Земли Русской. Я людей привел и Собор Земский соберу. Продолжать?

Он кривился, его трясло от напряжения.

— А так, если дальше. — Лицо мое все отчетливее кривила улыбка. — Я созданный Мстиславским человек. Воспитанный потомок Василия третьего. Отца Ивана Великого.

— Невозможно. — Дернулся Шуйский, глаза его резко распахнулись.

— Я тоже так думал. Но все вокруг, бояре, казаки, верные сотники мои говорят об этом. Я для них — господарь. Тот, кого юг Руси хочет на трон посадить.

— Других одолей вначале. — Рассмеялся Василий.

— Кого? Вася… — Я специально сказал это пренебрежительно. — Жигмонт один остался. И так, разбойники типа Лисовского. Да, отвратные люди. Но они не войско, они банда. И мы их всех переловим и… — Я ощерился по-волчьи. — Поверь, тем, кто людей русских резал, от меня не уйти. По кому веревка плачет, а для некоторых, я думаю, мои люди колья подготовят. Чтобы панам неповадно было впредь на землю нашу ходить.

— Мальчишка. — Прошипел Шуйский зло. Силы покидали его, он тяжело дыша, рухнул на кровать.

— Да. — Я пожал плечами. — Но мы не о том говорим, Василий. Я пришел сюда сказать тебе, что ты больше не царь. Это раз…

Он выдал что-то злобное и бессвязное. Глаза его выпучились, зубы оскалились, рука, которую я видел, вцепилась в перину. Но все это были потуги бессильного человека.

— Я не хочу тебя мучить этим разговором. Тебе придется смириться. — Вздохнул, смотря на него с пренебрежением. — Мне важно понять, что с приказами, что с послами, что с казной.

— А… — Простонал Шуйский. — Грабить решил, все бери… Все.

Я посмотрел на Гермогена, вздохнул. Тот понимающе пожал плечами.

— Мне Жигмонта бить и его ляхов. А ты все серебро татарам и шведам роздал. Хочу понять, все ли?

— Тебя не спросил.

Обида переполняла его.

— Василий, тебе хоть немного до Руси, до людей дело есть? Или ты только за власть цепляешь? Власть, это же ответственность. Где она? За что ты отвечаешь? — Я вздохнул. — Что шведам отдал за корпус Делагарди, где бумаги?

— Серебро. Сто тысяч ефимков. Это все.

— Врешь. — Я покачал головой. — Швед у меня в плену. Он все рассказал.

Краем глаза я увидел, что патриарх вскинул бровь.

Шуйский смотрел на меня, напрягся, дернулся, сдался.

— Корелу, крепость с уездом. — Выдохнул, оскалился. — А что… Что мне было делать?

— Молиться и Собор Земский собирать. — Держал я ответ. — Дальше идем. Татарам что?

— Селямет Герай не придет. — Мотнул головой Шуйский. — Его сын приемный ушел в степь.

— Я знаю, я с ним говорил лично. С Джанибеком Гераем. Один в его шатре. — Улыбнулся, смотря на Василия в его пустые, обессиленные глаза. — Что ты им обещал? Говори.

— Серебро, камни…

— Артемий Шеншин их вез, так?

Он вновь удивленно дернулся.

— Он тоже у меня. И деньги у меня. То, что от них осталось. Большая часть ушла на оплату жалования войскам. Но, за них тебе спасибо, помогли. Что еще?

— Все.

— Врешь. — Я был уверен, что татарам был обещан грабеж, и это было частью договора. — Что крымчаки сделать должны были?

— М-м-м… — Он головой тряс.

Владыка пристально смотрел на Шуйского, на меня. Неужели он не знал?

— Отец, ты не знал?

— Я… Я не верил. — Тихо проговорил патриарх.

— Поверь. Они с Мстиславским решили, что удар по тылам Лжедмитрия, по югу Руси отличный план, чтобы разбить самозванца.

— А как, как еще! Этого царика, вора! Как!

— Не знаю. У меня он в плену сидит и жена его блудливая тоже.

Гермоген еще шире глаза открыл, и я все больше понимал, что говорю это для него

— Так где бумаги, для хана, для Шведов. Тайная переписка. Не верю, что ты ее поручал кому-то случайному из посольского приказа. Где хранится?

— Ищи.

— Найду, только времени потеряю. А время не только мне, но и государству Российскому потребно. Мало у нас его. Ляхи идут, Мстиславским приглашенные.

— У него спроси, он все знает.

— Мертв он. — Я толкнул саблю свою вперед, звякнул. — Вот этой рукой его убил.

— А… собаке собачья смерть. Лжец и предатель.

— Да, травил тебя. А ты думал, это чары мои. — Я усмехнулся ему прямо в глаза. — Говори, и ребенок твой жить будет.

Я пошел на последние меры. Конечно, дочку Екатерины я и пальцем не планировал трогать, но для него, это же что-то должно было значить. Хоть что-то. Гермоген уставился на меня удивленно, но я буравил Шуйского взглядом.

— Говори. Или конец им всем.

— Брут. — Прошипел Василий. — Но ты ошибся. Плевал я на нее! На сына! На всех! Что мне с этого! Кто я теперь! Скажи мне! Кто!

Я вздохнул, посмотрел на патриарха, покачал головой.

— Екатерине и Настеньке, дочери ее, не угрожает ничего. Я обещал их беречь. — Это я сказал владыке. — Мое слово. А с этим человеком я больше дел иметь не буду. Монастырь и молитва его удел. Прости владыка, дела у меня. Да и ты… Ты обещал заутреню сослужить, люди мои заждались. А ведь пока ты не начнешь, вся Москва к заутрене не пойдет. Люди же ждут у храмов уже, гадают, может стряслось что.

— Твоя правда. — Гермоген выглядел озадаченно.

Я повернулся, двинулся из этого небольшого помещения. С этих минут то, что будет с Шуйским меня не волновало. Он был политическим трупом, бесполезным, никчемным человеком, потерявшим все. Власть сожрала его душу. Вот поэтому-то я на трон и не хочу. Не за нее боюсь. Не верю я в эти все мистификации. А таким вот человеком стать к старости не желаю.

Вышел, махнул рукой своим бойцам.

— На заутреню идем. Собратья.

Где-то на просторах Руси между Смоленском, Москвой, Тверью и Калугой. Казачий лагерь войска атамана Заруцкого

Казак проснулся, вырвался из объятий тягучего, злого сна.

Снилась ему та баба. Ох и хороша же была чертовка. Как смотрела на него на всех советах, где бывала у Тушинском лагере. Хороша и недоступна — шляхтянка. Хотя… Так ли недоступна, как казалось? У баб подол же на то, чтобы его кто-то да и задрал.

Улыбка проскочила по его лицу. Раз письма пишет, раз здравия ему, казаку безродному желает, то…

Он вздохнул. Сморщился.

Такой, как она от казака только одно надо — сабля вострая. Ну а если подумать, то еще кое-что — слово сильное, людям, что за атаманом идут сказанное. Люди его ей нужны. Вот и написала. Да и скорее не по своей воле, а со значением.

Он вскочил, потянулся.

— Хорошо! Браты! Хорошо! — Выкрикнул громко.

Лагерь просыпался.

Лето, тепло, ночевали они без шатров, шли налегке. Медленно, хотелось бы быстрее, но пехота и обозы тормозили сильно. Эх, раньше то по Дону они на лодках ходили, а сейчас — словно рать царская стали, пешком.

Поднялся он осмотрелся — полюшко вокруг, леса. Родное все и такое далекое. Не Дон батюшка, не Поле бескрайнее, где его атаманом собратья назвали.

Браты поднимались, собирались. Лагерь готовился к заутрене, а потом выступать. Завтракать по дороге будут. Чем бог послал, у кого чего есть.

Их походный лагерь огласился звоном. Это поп — отец Николай тоже проснулся и созывал по-своему на молитву. Долбил безбожно поварешкой в казан.

Казаку в походе без молитвы никак нельзя. Чтили они эту традицию. И утром на заутреню и вечером на вечернюю — всегда стояли когда могли. И под небом ясным, и под снегом и дождем, коли надо, стояли. Бывало, конечно, когда времени не было, когда враг наседал, давил их, прямо на ходу читал отец священные тексты. Но сейчас-то можно было. Шли они, хоть и поспешали, но помолясь то и день лучше сладится.

Куда шли?

Лучше сказать откуда.

Заруцкий мотнул головой. Ляхи, собаки паршивые, дернул черт к ним уйти. А куда еще? Когда рухнуло все, когда лагерь сам собой развалился. Когда этот царик, черт безрогий, дурень безмозглый исчез куда-то. Тогда и побежали все. Вся эта боярская его дума, все эти чины. Ну и он со своими самыми близкими двинул. Со своими братами, ватагой всей. Ушел. А куда податься? От Москвы — москали пойдут, войска царика другого, Васьки Шуйского. И худо казакам станется, коли так.

На Дон идти? Мысль была. Только чего там делать-то? Это же позор. Ушли за славой, а пришли битые и помятые. И дальше что? А под Смоленском вроде сила, вроде можно сговориться. Вроде бы пообвыкли казаки в лагере тушинском, пообтесались и с ляхами тамошними вроде как сдружились. Только…

Заруцкий сплюнул под ноги, двинулся к речке. Попить и умыться перед заутреней надо бы.

А мысли в голове так и кружились. Ух баба… Всколыхнула сердце она казаку, всю душу вынула. Сна лишился, все думал про нее и про то, что вокруг творится.

И пришла Ивану мудрость в какой-то момент. Лях казаку другом никогда же не был. И товарищем тоже. Жирные паны слишком высоко несут свои носы. Как говорится — сытый голодного не разумеет. Так и под Смоленском вышло. Пришли, вроде как сговорились. Вроде как дело пошло. Но! Работать кому? Верно — казаку. Гулять кому? Тоже верно — пану. А платят кому больше? И снова угадал — тоже пану. А казаку что? Хлеба, может, хотя бы. Да хрен… Причем не тот, что хоть пожевать можно, в капусту там, в квас, а иного рода хрен тот. С которым и каши-то не сваришь.

Вот и утекли казачки.

Заруцкий поднялся от реки. Люди уже собрались, сгрудились близ попа, что молитву вот-вот затевать начнет. Много их было. Больше тысячи. А дальше — дальше считать-то тяжело. Кто пришел, кто ушел. Братов триста с гаком, а остальные, люди вольные. Но постепенно все большей силой воинство обрастало его казацкое.

Земля мать давала силушку.

Отец Николай поднял крест, что на телеге за войском христолюбивым всегда возил. Вроде как гвозди, которыми он его сколотил, он в самом Афоне нашел. Заруцкий в этом, конечно, сомневался. Не был он глуп и понимал многое в этой жизни. Но казаки верили, а раз вера их крепка была и отец служил толково — то и черт бы с ним. Афон или Иерусалим, кузнец деревенский или божий промысел — все едино, коли на дело идет.

Батюшка начал что-то читать, взобравшись на воз и удерживая крест одной рукой. Второй размахивал активно, жестикулировал, указывал казакам на что-то. Крестным знамением себя осенял. Атаман слушал вполуха, думал. Лишь изредка повторял он вместе со всеми другими казаками слова:

— Господи, помилуй!.. Господи, спаси нас!

А думалось о том, кто за девкой шляхтянкой стоит. Кто ее надоумил письма казакам писать в сам Смоленск. Гонца-то они допросили, только слова его какие-то странные были.

Чудные слова, в которые поверить трудно.

Что вроде как со всего юга Руси войско собрано и идет к Москве. Ведет людей православных, не татар, не басурман, господарь, воевода молодой и лихой — Игорь Васильевич, который самому Ивану Великому не сын, а то ли брат, то ли племянник.

Кто таков? Откуда?

То гонец не знал, плечами пожимал. С Воронежа вроде войско вышло. Только вот откуда там оно появилось? Не из земли же раз и родилось. Казаки Донские могли, конечно, там собраться. Но не знал он такого атамана Игоря Васильевича. Но, может, молодой какой-то, новый. Кто знает.

Гонец еще много интересного говорил.

Что с Игорем этим и бояре, и конница латная. И сам он в бою сотни человек стоит. На саблях бьется, как черт. Один Елец взял. Вот такое чудо. А еще Ляпунов с ним, старый пройдоха — это уже Заруцкий от себя добавил. И… Что самое забавное, этого царика Дмитрия он в цепях ведет к Москве и обещает Шуйского тоже в цепи посадить. А царя выбрать всем Собором, всей землей.

И про Собор Земский каждый человек в войске этого Игоря знает, и сам он им в этом клятву давал, а они ему.

Услышал все это казак и призадумался.

Ну и Иван Мартынович как-то так смекнул, а сейчас в мысли этой только укрепился, что повидать этого Игоря надо. Почему? Так у них же вражды нет. Человек он с юга, значит, с Дона. Свой, значит. А казак с казаком всегда найдет общее слово и дело.

Помолились они, собрались, построились в походные колонны и двинулись дальше. К Москве, а куда еще-то? Там, как подступать будут, уже понятнее будет. Расспросят, вызнают. Слухами то оно, как известно, земля полнится.

Раздражало только и покоя не давало, злило ужасно Заруцкого то, что помимо него, примерно в те же дни из-под Смоленска панов много на восток пошло. Иной дорогой. И вот их, скорей всего, тот Игорь в гости-то не звал.

А кто тогда? И куда этот весь свет панский двинулся? Узнать бы.

Отстоял я со второй частью воинства своего заутреню.

Все было примерно так же, на столько же сильно, одухотворенно и проникновенно. Основным отличием явилось отсутствие заговорщиков. В этот раз, что меня чертовски радовало, по мою душу никто не явился. Убивать передумали.

Люди медленно, ошарашенно расходились. Их ждал непростой день, поскольку ждали мы гостей из основного моего воинства и для приема их нужно было найти помещения. Взяв прислугу, обходили они в кремле заброшенные, законсервированные усадьбы и поместья, проводили разведку — сколько куда людей разместить можно.

Ну а я ждал всю свою боярскую мощь, всех управленцев своих очень сильно. Нужно было разбираться с приказами, с казной, провести совет военный и еще очень и очень много всего сделать. Дождаться основных сил. Пехота сегодня точно никак добраться не успеет. Но хотя бы за неделю, дней за десять всех собрать под Филями. Опять же Нижегородцы должны подойти. И когда все войско Русское будет здесь, двигаться на Смоленск, бить Жигмонта, а по дороге, что меня пока что волновало — Жолкевского.

Да, мы положительно отличались от того, что привел Дмитрий Шуйский под Клушино. Да, как полководец я был несколько лучше, чем все тот же Дмитрий. И да — мотивация моих людей биться казалась мне ощутимо более высокой.

Но противник силен. Это латная конница, крылатые гусары. И с ними мне надо что-то делать. План был. Но, сработает или нет — на поле нужно смотреть.

А пока — политика, приказы и прочая рутина и бумажная работа.

На выходе из собора меня поджидал вестовой от Чершенского, запыленный и всклокоченный. Лицо его было напряженным. Что-то стряслось. Опять.