Первый Артефактор семьи Шторм #5

Глава 7 Секретный ингредиент

Жена и дочь. Две женщины из моей прошлой жизни, которые изменили меня. И благодаря которым умер.

Я выпучил глаза, пытаясь понять, как я здесь оказался и что происходит. Неужели эта иллюзия настолько глубокая, что работает с памятью не только тела, но и духа с душой?

Я предполагал, но видеть это своими глазами было всё равно очень и очень странно.

А ещё я чувствовал себя… другим. Не Сергеем Штормом. А собой прошлым.

Оглядев себя, убедился, что нахожусь в своём прошлом теле и мне примерно пятьдесят лет или даже чуть больше. Моя жена засмеялась, увидев, как я потеряно оглядываюсь.

— Всё ищешь, из какого артефакта она появилась? — в этом дерзком, но таком приятном голосе звенела сама жизнь. Жена подошла ближе и жарко шепнула мне на ухо: — Из самого совершенного на свете: из меня.

После чего слегка толкнула плечом и пошла дальше, в спальню. Пришло время кормления.

Несмотря на то, что моя супруга, как и я, была богом, она старалась испытать все прелести материнства. Она говорила, ещё в те времена, когда мы много разговаривали:

— Бессмертие лишает нас в первую очередь обыденных, простых вещей. Радости от мелочей, таких как улыбка любимого, ворчание дочери, запах земли после дождя. Даже если мне будет больно, тяжело… Что эти три, пять, да даже двадцать лет против бесконечности? А помнить об этом я буду всегда! — и трясла своими огненными волосами.

Дверь в спальню осталась приоткрытой, поэтому я медленно зашёл, остановившись на пороге. Малышка сонно моргала, но с удовольствием ела маму. Жена же кривилась: ей процесс действительно давался с болью и ничего с этим поделать было нельзя.

Но как бы ей ни было больно, она и спустя месяцы продолжала кормить дочь, разрабатывая себе грудь, сдерживая данное себе и небесам слово: проживать эти краткие мгновения, чтобы затем помнить о них всегда, бесконечно.

Моё сердце наполнила нежность, и я подошёл к своим девочкам, обнял их. Затем, когда дочь поела и начала снова закрывать глазки, укутал её в шарфик, словно обвязав бантиком.

— Птичка ты наша, — произнёс я, поглаживая её по волосикам.

— Наша, — эхом ответила жена, покачивая комочек на руках.

Так мы и сидели весь вечер, наблюдая за дочкой и любуюсь друг другом.

Это мягкое, нежное и чуть болезненное время пролетело незаметно: вжух, и вот уже дочь уверенно ходит, играет в игрушки и издевается — пока по-доброму — над людьми.

За последний год я сильно углубился в работу над очередным мощным артефактом, продолжая пытаться решить одну задачу: как объединить столь разные энергии, чтобы затем направить их в своё тело и душу, и усилить свою сущность.

За прошедшие десять лет несколько раз на наш дом нападали другие боги, и отбиваться приходилось в основном жене, как огненной одарённой. В последний раз её даже сильно ранили, а Богиня жизни, увидев её на своём пороге, со смехом отказала в помощи.

С того дня жена стала злиться, что разжигало её пламя, но делало более нестабильным. Но она уверяла, что справится, что всё под контролем. Пока на одиннадцатилетние дочери не случилось это.

— С праздником! — кричали дети, запуская в небо конфетти и бумажные самолётики.

На праздник собрались сверстники со всех окрестных деревень и городков, которые жили под нашей опекой. Мы с самого начала решили, что дочь должна знать людей, жить с ними и понимать их, несмотря на то, что она их точно переживёт — её цикл перерождения был силён с самого момента рождения.

А урок потери близких — важная часть пути становления богом. Мы с женой это прекрасно знали.

Также на праздник пришли старосты и мэры. Они смотрели друг на друга с подозрением, но под оком двух богов спорить не решались. А мы лишь улыбались, наблюдая за тем, как дочь играет с другими детьми.

— Госпожа, вы как всегда великолепны, — поклонился один из мэров, представитель крупного города. — Мы бы хотели преподнести вам особый дар.

Жена ехидно посмотрела на меня, намекая, мол, смотри, меня восхваляют, а не тебя. Я лишь пожал плечами и сделал глоток сока: в последнее время я почти перестал пить алкоголь, чтобы не терять концентрацию. Да и из своей мастерской я вылез только ради дочки.

Мэр сделал знак рукой, и нам поднесли большой армейский бронированный ящик. Его ещё не открыли, а я подался вперёд. Жена это заметила и нахмурилась.

Когда крышку откинули, во все стороны брызнули блики. Не потому, что предмет внутри светился, а потому что своими гранями отражал падающий свет.

— Это уникальный горный кристалл, огромный кусок, самый большой из найденных за последние сто лет, — сказал мэр. — Наш мастер обработал его, сделав его похожим на вас, Госпожа. Это наш подарок в знак уважения и благодарность за помощь.

Он вежливо поклонился, не забывая наблюдать за реакцией моей жены. Та замерла, разглядывая подарок. Он действительно был красив, но самое важное люди явно не видели — куда им без Дара.

Однако она заметила, а затем посмотрела на меня. Я кивнул — тоже заметил.

Она встала, подошла к ящику и взяла предмет — статую сантиметров пятидесяти в высоту, — в руки. Яркие блики заплясали по поляне, на которой мы праздновали, ослепляя окружающих.

В этот момент к нам подбежала дочь с криком:

— Какая красота, мама! — И на ходу подпрыгнула, чтобы обняться.

Жена не успела среагировать, и дочь врезалась в неё со всего маху. Заодно ударив и в статую.

Раздался треск и голова статуя упала на траву. На поляне повисла тишина, даже ветер застыл, почувствовав беду.

Дочь широко открытыми глазами посмотрела на мать, понимая, что натворила. Медленно попробовала отойти, но жена держала её крепко, пусть и смотрела куда-то в сторону.

Я приподнялся со стула, медленно опуская стакан.

— Дорогая, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

Но этого было недостаточно. Через мгновение жена вспыхнула яростью, а горячее пламя вытолкнуло дочь и всех окружающих в стороны. Раздались крики боли, я увидел ожог на плече дочери, как тлеет её платье, и бросился к ней, прикрывая собой.

В тот раз пожар потух быстро, и жена, кратко извинившись, ушла, оставив меня разбираться с последствиями. Но когда мы вернулись домой, она сидела за столом, закрывая лицо руками. Дочь пряталась за моей спиной, опасаясь, что мать снова набросится на неё, ударит своим страшным Даром.

Но вместо этого она протянула руку к ней, улыбнулась и сказала:

— Птичка, прости меня. Иди ко мне. Пожалуйста.

Время застыло. Замёрзло. Причём я понял, что в реальности так не было. Это сейчас я нахожусь в очень длинной, затянувшейся иллюзии. И настал важный момент. Момент выбора.

Дочь за моей спиной дёрнулась, вжалась мне в ноги, замотала головой. И жена, вместо того, чтобы принять выбор, понять страх дочери, сорвалась.

Она вскочила, закричала, на её руках заплясали шары пламени.

— Это ты её настроил против меня! Это ты во всё виноват! Это из-за твоей слабости мне вечно нужно быть настороже, быть воином, а не матерью! Твоя слабость — твой позор и грех! Отдай мне дочь!

Она бросилась к нам, ожидая, что я отойду в страхе. Но за моей спиной стояла она — наша птичка. Моя птичка.

И я впервые сделал это: активировал защитный и боевой артефакт против своей же жены, да сотрёт время её имя.

Забавно. А ведь действительно, я не помню её имя. Больше не помню. Время стёрло его, как я и хотел. И от этого вдруг стало грустно.

Мелькнули года, дочь выросла, жена исчезла из нашей жизни, лишь изредка появляясь, чтобы поговорить с дочерью. Меня она старательно игнорировала, а я продолжал делать артефакты, наконец разобравшись, как добиться своего.

Однажды я всё-таки поговорил с дочерью и попросил её о помощи. Она долго сопротивлялась, но не своему участию, а тому, что я должен был умереть у неё на глазах.

— Мама ушла от нас, стала безумной. А теперь и ты хочешь покинуть меня? — грустно говорила она со свойственной молодости безнадёжностью.

— Нет, птичка. Я хочу стать сильнее, чтобы всегда быть рядом и защищать тебя.

И вот настал тот день.

Восемь мощных артефактов, созданных моими собственными руками, на которые я потратил две жизни. Они сияли разноцветными огнями вокруг мраморного постамента, на котором лежал я. Надо мной стояла красивая девушка в лёгком платье и сжимала в руках волнистый кинжал с алмазным лезвием и золотой рукоятью.

Его я закончил буквально два дня назад. Симпатичная вещь вышла, только я смотрел не на клинок, а на трясущиеся от холода губы девушки.

Мраморный храм — плохое место для тонких одежд. Зато проводник силы хороший.

— Начать ритуал! — объявил я, и по храму разнёсся барабанный бой.

Музыка была необязательна, но на миру без музыки смерть не красна, даже в собственном храме.

Десятки людей били в барабаны, произносили заклятия, которым я их научил. На секунду мне стало смешно: люди не обладают никакой магией, все их слова и звуки всего лишь красивая картинка. Единственное, что играло роль: артефакты вокруг и девушка рядом со мной. Ключ, последний и самый редкий артефакт в обитаемой вселенной — дитя двух богов.

— Давай, дочь, сделай это.

Девушка, так похожая на свою мать, моргнула, словно выходя из транса, в который её погрузила музыка. Сжала ладошками рукоять кинжала. Закрыла глаза. Отвела руки вверх, от чего толпа взвыла, но тут же опустила обратно.

— Я не могу.

— Можешь, — чуть надавив, сказал я. — Должна. Иначе нам помешают.

Она была единственная в зале, кроме меня, кто обладал магией, и понимал, как работает наш мир. Почти понимала.

— Почему ты должен умереть? Мы же бессмертны?

Я почувствовал, как натягивается старая кожа на лице. Длинная спутанная борода скрыла улыбку. Впервые я дожил до таких глубоких морщин. Теперь смертная оболочка накладывала свои ограничения.

— Потому что истинное бессмертие открывается только после смерти.

Я видел вокруг неё тонкие потоки, доказывающие, что она находится внутри божественной силы — цикла перерождения. Но понимал, что сложно поверить в бессмертие, когда живёшь свою первую жизнь.

— Бей! — рыкнул я, заставляя выполнить её свою роль.

Зарыдав, девчонка вскинула руки, прокричала в небо имя матери, которое я не расслышал за биением барабанов и собственного сердца, и ударила меня кинжалом прямо в грудь.

Я почувствовал горячий стержень внутри сердца, а потом — резкий холод.

Сосредоточиться! И артефакты, откликаясь на приказ, начали качать энергию через тело человека, которым я был, в сущность бога, которым являлся.

— Ещё, ещё! — шептал я холодеющими губами. Нужно ещё немного, прежде чем сработает ключ.

Я с трудом подтянул руки к кинжалу. По нему вверх от тела к потолку струилась кровь.

— Папа? — сквозь гул потоков силы услышал я. — Это можно остановить?

Я мысленно ответил: «Нет». Сил в теле почти не осталось. Зато энергетическая сущность напитывалась такой мощью, что мне казалось, что я легко возьму всю планету на плечи и закину её в любую даль многомерного космоса.

Наконец я почувствовал момент: пора активировать девятый артефакт. Последние остатки силы тела направил в руки, нашёл незаметную кнопку в металле кинжала. Нажал.

— Дочь, пора. Ты — ключ, — прошептал я, чувствуя, как напрягается пружина и скрытый в рукояти артефакт готовится выскользнуть наружу.

Девушка отпустила кинжал и, закрыв глаза, приготовилась к финальной части ритуала. Лишь она могла соединить такие разные энергии нашего мира в один мощный поток через чёрную призму, которая выскользнула из рукояти кинжала.

Но за секунду до этого она резко отвернулась:

— Мама, что ты здесь делаешь?

На грани сознания я услышал знакомый рык моей жены. Бывшей, да сотрёт время её имя.

— Тварь! Я доберусь до тебя в любой жизни!

— Мама! — вскрикнула дочь, а затем огненный шар снёс её, уронив на меня, и несколько горячих капель крови брызнули мне на лицо.

А я умер.

Хотя нет. Было же не так. Не совсем так. Услышав безумный голос своей бывшей жены, я вскинул руки, направляя часть полученной силы в физическое тело. Материя затрещала, захрустела, но выдержала поток.

Почувствовав колебания Дара, я схватил дочь за тонкую одежду и рванул на себя. Под треск ткани я вместе с ней рухнул за алтарь, на котором лежал, почувствовав, как огненный шар врезался в камень.

Храм затрясся. А может это просто тряслось моё тело с кинжалом в груди. Всё-таки я умирал и лишь мелкая неприятность заставила меня изменить план.

— Папа, что мне делать? — спросила дочь, глядя на меня заплаканными слезами.

— Жить, Птичка. Жить, пока возможно. Чтобы затем переродиться, — шептал я. Слова давались с трудом.

— Но мама здесь…

— Ты уже взрослая, справишься, — улыбнулся я. — Да и я вернусь. — Закашлялся, сплёвывая кровью. Заметил, что дочь разбила скулу, когда падала, и по ней сейчас струитсь кровь.

— Никогда не сдавайся. Действуй до конца и защищай тех, кого считаешь своим. Даже ценой своей жизни, — сказал я, стирая кровь с её лица.

— Поняла, — сказала она твёрдым голосом, слушая, как кричат наши люди — обычные люди — пытаясь остановить богиню огня.

А затем она сделала то, что должна была: стерев остатки крови со своего прекрасного лица, она сжала руки на чёрной призме волнистого кинжала, торчащего из моей груди, закрыла глаза и закончила ритуал.

И теперь я умер. Наконец-то.

Я висел в безвременье вне пространства, в полной тишине и темноте. В спокойствии, которое редко встретишь в обычной жизни. Моя душа плыла от одного берега жизни к другому, а я пытался понять, что сейчас только что произошло.

Я частично прожил свою прошлую жизнь, взрастил дочь, только не для того, чтобы убить её, как принято у некоторых других богов, а для того, чтобы она убила меня. Ради моего бессмертия и силы.

При этом я пытался понять, что меня беспокоило все годы иллюзии, что я проживал. Сейчас в тишине я понимал, что в реальности прошло совсем немного времени, но там, внутри иллюзорного прошлого, всё равно чего-то не хватало.

Я понял, что забыл имя жены. И это не стало для меня счастьем. Наоборот, грустью.

Ещё больше меня обеспокоило то, что я забыл имя дочери. Не прозвище «птичка», а настоящее имя, которое мы дали ей при рождении.

Я помнил, как она росла, как падала, разбивая коленки, как вставала и бежала дальше. Как плакала, когда ей было грустно и страшно. Как она любила макароны с сыром и оливье под Новый год. Но имени не помнил.

Сжав руки в кулаки, я почувствовал мягкую ткань: шарфик, пусть я его не видел, продолжал лежать в моей руке. Тонкая нить между прошлым и будущим, с человеком, к которому, несмотря на свои обещания, я не смогу вернуться. Человек, кого я помнил душой, но не помнил по имени.

И от этого по телу пробегали мурашки боли и тоски. Почувствовал, как по щекам потекли слёзы.

Но словно этого было мало, я услышал мягкий, даже вкрадчивый голос:

— Хорошая девочка. Она всё сделала правильно. Иначе бы ты просто умер, верно?

Я кивнул. Да, если бы мы не закончили ритуал, я не просто не усилился бы, а умер от потери энергии. Так что она действительно спасла мне жизнь. А я, такая сволочь, даже не помню её имени!

Ярость плеснула по венам, а пространство зашлось смехом.

— Чего ржёшь, тварь⁈ — рыкнул я.

— Да так, ничего, — продолжая смеяться, ответил вкрадчивый голос. — Просто у меня возник вопрос.

Я проигнорировал его, но голос, прождав несколько секунд, усмехнулся и всё-таки спросил:

— Вот ты переживаешь, что забыл имена жены, дочери. А как зовут тебя самого ты точно помнишь?

Вопрос прозвучал как выстрел. Выстрел в сердце, который пробил его насквозь. Я понял, что меня так не устраивало всю иллюзию.

Ведь я действительно так и не вспомнил, кем я был и как меня звали раньше. Пришло осознание: пока это не случится, пока не вспомню своё имя, я так и останусь внутри этого странного испытания.

А значит — умру. Навсегда.