ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава тринадцатая

Дневник Виктора

а окном снегопад. Первый в этом году. От него в аудитории совсем •потемнело. Идет лекция Горобцова — теория перевода. Горобцов задал поэтам несколько восточных переводов, они должны

подготовить их к следующему разу. Я тоже записал один подстрочник, с арабского,— так называется пословный перевод текста.

Я прячу то, что умный всегда прятал, Я храню мою тайну так, что она умирает в груди. То, чего сердце просит и что мне дороже всего

на свете, Я не показываю и выставляю напоказ другое. Мне кажется, что мужчина, который

не умеет скрыть волнение сердца. Похож на того, кто снял платье при всем народе.

Покажу Артему. Он в последние дни ходит очень довольный. Его записали в семинар к Оленеву. Это любимый поэт Артема. Артем знает наизусть все его стихи и готов их читать с утра до вечера. Те, кто не любит стихи Оленева,— его злейшие враги. Чудак!

Снег все идет. Бульвар за окнами уже совсем белый. В Томской области тоже выпал снег. Слушал вчера сводку погоды. Снег мешает заниматься. Все смотрят в окно.

Сам Горобцов оставляет кафедру и подходит к окну, смотрит, как падает снег. Но привыкаешь ко всему. Привыкнем скоро и к снегу и не будем замечать, идет он или нет.

*

Собираемся к Тае. У нее сегодня день рождения. Мотались с Артемом после лекций по магазинам, выбирали подарок. Я хотел сложиться и купить сразу от двоих. Но он сказал: «Ей будет приятней получить что-нибудь лично от тебя».

Хотел купить книгу, но боюсь, что куплю не то. Да и полно у нее книг. Случайно зашли в игрушечный магазин. Артем сказал: «Купи ей куклу».

Мы стали выбирать, и все нам не нравилось. Вдруг я увидел одну матерчатую куколку с симпатичной мордочкой. Артем сказал, что чем-то она похожа на Таю. Тем лучше. Стоила кукла четырнадцать рублей. Артем купил коробку конфет, отдал тридцатку. Все. Можно идти на день рождения.

*

Были у Таи. Но опишу все по порядку. Мы обещали приехать к восьми. В семь часов мы были еще дома, и Топси гладила наши рубашки. Мы с Артемом сидели в комнате у девочек и смотрели, как она гладит. У девочек хорошо, на шкафу и на тумбочках стоят сухие кленовые листья.

Пока Топси гладила, мы рассуждали о том, будут ли праздновать день рождения при коммунизме. Мы с Топси решили, что будут. Артем же сказал, что в празднике этом есть что-то языческое и что само по себе событие — появление человека на свет—это еще не повод радоваться. Надо узнать, что за человек родился.

Артем предлагает праздновать лишь дни рождения великих людей.

Во время разговора он несколько раз вынимал записную книжечку и что-то туда записывал. Он часто делает так. Я решил, что он хочет записать кое-что из нашего разговора или хоть на эту же тему. Когда он надевал рубашку, отложив открытую книжку на стол, я заглянул в нее незаметно и прочитал:

...И кажется, все мрачное на свете

Вот этим белым снегом замело...

Меня очень удивило, что Артем думает о своих стихах в такое неподходящее время. Но я ничего не высказал вслух.

Из дому мы вышли втроем в половине восьмого: Топси, Артем и я.

Снег, который выпал утром, растаял, превратился в жидкую грязь. Остались только стихи о нем в записной книжке у Артема. Когда мы подходили к высотному зданию, я почему-то опять вспомнил Аришу. Но спокойно и хорошо, без тоски, которая мучила меня после ее отъезда. Письмо мое все еще не отправлено: я не знаю ее адреса.

Двери нам открыла сама Тая. Она показалась мне очень нарядной в голубой прозрачной кофточке и белой юбке. Я поздравил ее и отдал ей куклу. Кукла ей очень понравилась. Она сказала, что назовет ее Вика — в мою честь.

И вот опять я в этой комнате, у окна с видом на Москву. Но сегодня мне некогда любоваться огнями Москвы. Тая тащит меня в большую комнату, знакомит с «фатером». Это высокий седой мужчина. Оказывается, он геолог, профессор геологии. Преподает в том институте, где я засыпался. Мне кажется, я его даже видел там однажды. Зовут его Валентин Николаевич.

За ужином он рассказал нам такую историю. Когда он был молод и работал где-то на Тянь-Шане в отряде геоботанической экспедиций, он случайно

открыл новый вид розы—розу без шипов. Ему как первооткрывателю предложили дать цветку название. Он хотел назвать его именем любимой. Но таковой еще не было у него в ту пору.

Угощение было роскошное, стол ломился от всяких салатов и пирогов. Я сидел между Таей и ее школьной подругой Ирой — рыженькой девушкой в очках. Каждый раз, когда ее окликали: «Ириша!»,— мне слышалось «Ариша». Есть почему-то совсем не хотелось, хотя Тая и Ира все время уговаривали меня. Я пил грузинское вино, почти не закусывая, и скоро захмелел. Мне стало весело, может быть, потому, что я перестал стесняться незнакомых. Когда начались танцы, я танцевал со всеми подряд: с Таей, ее подругами, с Топси. Профессору, «фатеру» Таи, я сказал:

«Сознайтесь, что вы про розу сочинили? Разве бывают розы без шипов?»

Он сказал, что розы без шипов встречаются, а любимые девушки все с шипами.

Потом все просили Артема, чтобы он почитал свои стихи, но он наотрез отказался, и даже Топси не могла его уговорить. Артем сказал, что почитает стихи Оленева, но девушки, подруги Таи, заявили, что тогда уж лучше потанцевать.

И опять все танцевали. Я вышел в коридор покурить. Домработница Капа, вся сияя от любезности, пригласила меня в кухню. Там они хозяйничали — Капа и мать Таи, седая, ярко накрашенная женщина, похожая чем-то на жену нашего соседа, страхового агента, которого я изобразил в сзоем рассказе.

«Присядьте,— сказала она, вытирая тарелки.— Почему вы у нас так редко бываете? Таечка много о вас рассказывает. Вы живете в общежитии? Бедненький! Впроголодь, наверно? По-студенчески? Приходили бы к нам обедать!.. У нас вкусно».

«Да уж не то, что в столовой»,— добавила Капа.

Я понял, почему Капа так любезна со мной. Капа — зеркало, в котором отражается настроение ее хозяев.

Я докурил и хотел уйти к ребятам, но считал это неудобным.

Хорошо, что за мной пришла Тая. Она поззала меня танцевать вальс. Мы танцевали сначала в большой комнате, потом перешли в Таину и все продолжали кружиться. От вина или от вальса, не знаю, у меня закружилась голова, и я остановился резко, так что мы чуть не упали. Я увидел, что дверь закрыта и мы в комнате одни.

«Поцелуй меня!» — сказала Тая.

И я поцеловал ее. Мне стыдно писать об этом, но я решил писать все как есть. Иначе какой смысл в дневниках? Я поцеловал Таю, хотя знал, что люблю Аришу. Только Аришу, и никого больше. И когда Тая спросила: «А как бы ты назвал розу без шипов, если бы ты ее нашел?»,— чуть не сказал: «Ариша». Но вовремя вспомнил слова арабского подстрочника:

Я прячу то. что умный всегда прятал,

Я храню мою тайну так, что она умирает в груди...

Я не смог все же покривить душой и сказать., что назвал бы розу именем Таи. Я ответил: «Не знаю!» По-моему, Тая обиделась. Ей исполнилось сегодня двадцать лет.

Сидели вечером в общежитии. Артем рассказывал, какие в прошлом году у нас в институте шли бои и дискуссии. Некоторые ребята целиком зачеркивали все, что есть в нашей поэзии, и заявляли, что надо писать по-новому, совсем по-иному. «Конечно,— сказал Артем,— серости у нас в поэзии немало, и доля правды в их словах была. Но сами-то они что могли противопоставить этой самой серости? Ничего нового. Кривлянье, ломаные фразы, пустозвонство— вот все, что они имели. Оригинальничали, слова стали задом наперед ставить... Но ведь это все уже пройденный этап. И Хлебников и Крученых со своим «еуы». Насчет «еуы» я не понял, и Артем объяснил мне, что когда-то этот самый Крученых предлагал заменить слово «лилия» этими звуками, потому, что они в большей степени выражают цветок. По-моему, это «еуы» скорей похоже на волчий вой, чем на цветок.

Артем сказал, что у ребят шло это не от богатства чувств и мыслей, а от пустоты, от незнания жизни. А ведь многие из них способные, даже талантливые люди... Тут Артем выразительно посмотрел на меня и сказал:

«Между прочим, Таечка тоже примыкала к этой группе. Как критик!» — и засмеялся.

Кукин не может равнодушно слышать слово «Тая». Он позеленел и процедил сквозь зубы: «Душить таких надо!»

«Не душить, а пороть,— ответил Артем.— Душат врагов, а выпороть иногда и родного сына приходится.— Он помолчал и добавил:—А с серостью в литературе надо бороться. Только не так. По-настоящему...»

Засыпая, я вспомнил «еуы», и на меня напал смех.

*

Не писал дневник уже три дня. Некогда. После лекций репетируем капустник. Вечерами ходим по квартирам: скоро выборы, и все мы работаем агитаторами в ближних домах. Кукин сочинил частушку:

В нашей «агитации» мало нужды: большинство наших избирателей сами агитаторы. Но все же мы ходим к ним, проверяем списки: правильно ли указаны фамилия, имя, отчество и год рождения. Разносим пригласительные билеты на доклад или концерт. Чего только не насмотришься, ходя по квартирам!

«У царя было три сына: два умных, а третий — поэт»... Это из капустника.

Был вечер в институте, посвященный студенту пятого курса Валентину Кауроау. Обсуждалась его повесть. Зал был набит битком. Сначала выступил Валентин Кауров: рассказал о работе над повестью. О том, как он ездил на Алтай, в те места, где вырос, и что там увидел. Потом он прочитал главы из своей повести.

Многие выступали. Директор института Яроцкий сказал, что у Каурова есть три наблюдательности: психологическая, бытовая и пейзажная. После всех выступил Усольцев и разгромил повесть. Этого никто не ожидал. У Каурова стал бледный вид. Вот, оказывается, как бывает.

Перед сном, уже в кроватях, долго говорили об Усольцеве. Кукин очень возмущался и называл выступление Усольцева «злостным» и «клеветническим». Даже Артем сказал, что в выступлении Усольцева было больше от плохого характера, чем от ума, хотя, в общем, повесть «не блеск». Мне жаль Каурова, все же он трудился, писал... Когда я слушал Яроцкого, я соглашался с ним, а когда стал говорить Усольцев, я стал соглашаться с Усольцевым, и повесть мне перестала нравиться. Выходит, что нет у меня своего мнения. Позор!!!

Письма от Ариши все нет. Должно быть, она забыла обо мне. А я, дурак, все жду. Когда зижу s окно, как во двор входит почтальон, сильно бьется сеодце. Напрасно. Письма нет. Вчера на перемене Кукин сказал:

— Виктор, тебе есть письмо,..

Я побежал вниз — там на столике у вахтера обычно кладут письма — и увидел письмо... из дому. У меня такое чувство, будто Кукин меня обманул.

#

Сижу в пустой аудитории. Решил написать рассказ. Усольцев советует писать о том, что хорошо знаю. Домашних я уже описал. О школе писать неохота Надоела она мне за десять лет хуже горькой редь; ки. Уже час бьюсь над чистым листом. Мысли рассеяны, и в голову ни черта не идет. Лучше пошел бы прогуляться с Артемом. Он звал. Вот Артем действительно знает жизнь, дай боже!..

*

Мечтаю о жизни. О настоящей жизни. Прошлое прошло, его можно только вспоминать, а будущее темно, его не угадаешь. Жить нужно только настоящим. А его пока нет. Так и проходят дни за днями. Хочется курить, но папиросы кончились. Пойти, что ли, купить? На улице бело. Снег уже не тает.

*

Читаю «Избранное» Короленко, рассказы о бродягах. Особенно понравился рассказ «Убивец». Я не знал, что Короленко так хорошо пишет, хотя там, дома, жил на улице, носящей его имя.

В воскресенье бродил один по Москве. Я люблю ходить по широкой и оживленной улице Горького. Незаметно дошел до Охотного ряда и решил зайти в Музей Ленина.

Переходя из зала в зал, я осматривал вещи, принадлежавшие Ленину: чайник, топор, весла, которыми Ленин пользовался на станции Разлив, а также книги, рукописи, фотографии. Обойдя все залы, я зашел в большой и высокий зал. Тут были стулья и экран. Кроме меня, сюда пришло еще человек десять, и нам стали показывать картину, в которой были кадры с Лениным, снятые еще при его жизни. Показали также и похороны Владимира Ильича. Когда я смотрел, как к Колонному залу Дома союзов шел народ проститься с Лениным, у меня невольно навернулись на глаза слезы. Нельзя смотреть на это трогательное зрелище равнодушно. Нельзя не любить Ленина, этого мудрого и простого человека.

*

Скоро ноябрьские праздники. Ко многим приехали и приезжают гости. По этому случаю в общежитии мы повесили плакат: «Помни, что живешь среди гостей!». Я никого не жду. Жду только письма...