ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава семнадцатая

Дневник Виктора

Был опять в шестой квартире на Бронной. На этот раз один, без Кукина. Ростислава дома не застал. Были только две старушки — его мать и тетка. Мать сказала, что Ростислав сбрил бороду. Далась ей эта борода! Еще она сказала, что скоро он уезжает и что застать его невозможно: он весь день в управлении. «Кто хочет, тот добьется»,— сказал я бодро, но на самом деле так огорчился, что чуть не забыл отдать ей билеты на концерт для избирателей.

Завтра утром не пойду на лекции, буду караулить Ростика возле дома. Боюсь одного,— что он пойдет на попятный. Я уже все продумал. Хочу ехать.

Пишу в общежитии, за нашим хромым столом. Все еще на лекциях. Идут последние часы. Только что вернулся из управления. Но начну все по порядку. Утром я, как и было задумано, не пошел на лекции, а, умывшись, сразу отправился на Бронную, к дому, где живет Ростислав. Было еще темно, в домах горел свет. Я стал поджидать его у дверей. Все время из парадного выскакивали люди, и я боялся, что пропущу его или не узнаю, — ведь он уже без бороды. К тому же во дворе, хоть и горел фонарь, было не слишком светло. Утро было морозное. У меня замерзли ноги и уши, когда наконец появился Ростислав. Я узнал его сразу, чего нельзя сказать о нем. Он очень удивился, когда я сказал ему, зачем пришел. Он посмотрел на часы и предложил поехать с ним в управление и

поговорить обо всем по дороге. Мы пошли к метро. Без бороды он стал моложе, и мне было с ним как-то свободней. «Пошли в темпе», — сказал он. И мы зашагали «в темпе», верней, помчались, только снег скрипел под ногами да пар клубился. Я рассказал ему все. Он сказал:

«Ну что ж... Придумаем что-нибудь...» — и сознался, что в тот раз предлагал поехать просто так, несерьезно.

«Откуда я знал,— сказал он,— что среди вас найдется чудак, который бросит институт и поедет «кормить мошку».

В управление приехали быстро; оно помещается в большом, недавно выбеленном доме. Ростислав отправился по своим делам, велел мне подождать внизу, в бюро пропусков, гак как я не захватил паспорта. Я прождал его полтора часа. Пока он там ходил, я пересмотрел тьму народа. Изо всех городов страны — инженеры, командиры раззедотрядов, шоферы... Иркутск, Махачкала, Ангрен... Очень чувствовалось, как кипит жизнь. Я сидел и думал: «Скоро в эту жизнь выйду я...» От этих мыслей холодело в груди. Правильно ли я поступаю? Пока никому о своих планах не говорю. На всякий случай попрощался с Усольцевым на семинаре. Он, по-моему, удивился и ничего не понял. Неважно, со временем он все поймет. Так я сидел, погруженный в свои мысли, среди гула голосов и суеты. Наконец явился Ростислав. Он сказал, что ему, видимо, придется задержаться, поэтому я могу уйти.

«Ты твердо надумал? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.— Ну, что ж... Поедем. Поработаешь зиму лаборантом. Оклад, сам понимаешь, небольшой. Ну, да не меньше, чем ваша стипендия. Проживешь. А весной возьму тебя с собой в тайгу, коллектором... Решено?»

На этот раз он говорил серьезно.

Я сказал:

«Решено!»

На обратном пути я думал об Арише, о том, что скоро увижу ее, о том, как она удивится...

Я давно ответил на ее письмо, а от нее все нет ответа. От письма до письма забываешь, о чем писал. Такая переписка теряет смысл. Придет ли ее ответ за то время, что осталось мне быть здесь? Через неделю я еду. Решено!

Слышны голоса во дворе. Должно быть, кончились лекции. Сейчас явится Кукин, будет спрашивать, почему я не был на лекциях. Скоро сессия. Э, да ладно! Теперь все равно.

Прощай все! Почему, когда уезжаешь, все кажется таким хорошим? Мысленно прощаюсь со всем, на что падает взгляд. Прощай, улица Горького! Памятник Пушкину, прощай! Прощай, скамейка в садике, на которой я спал, и узкие коридоры института, прощайте... Прощайте, ребята!

Сессия, сессия... Все разговоры о ней. У нас на курсе создан тайный комитет по подготовке шпаргалок — «шпаргалитет». От комитета комсомола предложили ввести в «шпаргалитет» Кукина. Он сказал: «Вы меня в это дело не впутывайте». Ответы на вопросы по всем билетам разделили, каждый должен подготовить три билета. Дали и мне работу. Я хотел отказаться, но не нашел предлога. Пишу шпаргалки. Делается это так: вопрос — ответ, вопрос— ответ... А внизу — «свои мысли». В этом разделе ты пишешь от себя, какие «свои мысли» вызвала эта книга у того, кому достался данный билет... «Профессора любят, когда у студента есть свои мысли,— объяснила мне Топси.— Но если тот, кто получит шпаргалку, книгу не читал, то и «своих мыслей» у него быть не может... Приходится брать напрокат чужие «свои мысли»...» Бред какой-то!

Вчера составлял шпаргалку по повести «Тристан и Изольда». Это повесть о том, как дзое любили друг друга. Содержание записал легко. Потом стал думать, какие мысли вызывает эта повесть, но ничего не получалось. Я вспоминал Аришу и думал о ней. Может ли в нашем веке быть такая верная и самоотверженная любовь? Я думаю, может. Но не все считают так. Один студент второго курса сочинил даже такие стихи:

Не нравятся мне эти стихи. Не умеешь любить — пеняй на себя, а не на столетие. Так я думал по поводу повести «Тристан и Изольда». Но ведь об Арише не запишешь в шпаргалку. И я оставил графу «свои мысли» незаполненной. Кому-то попадется моя шпаргалка? Я буду тогда уже далеко отсюда.

Сегодня получили стипендию. Сразу отложил деньги на билет. Собираюсь зайти к Леле. Может быть, она расскажет что-нибудь новое □б Арише. Письма все нет.

Был у Лели. Лучше бы я не ходил к ней. В голове все спуталось. Не знаю, как быть. Я пришел в кафе. Оно теперь в зимнем помещении. Там уютно, мягко светят лампы. На стенах картины, на полу ковры. Я выбрал час, когда посетителей мало,— между обедом и ужином. Сел в дальнем углу за один из пустых столиков. Я узнал, что его обслуживает Леля. Увидев меня, она обрадовалась. Спросила: «Закажешь что-нибудь?» Я заказал булочку и кофе. Хотел заказать и для нее, но она засмеялась: «Что ты!»

Она быстро сбегала и принесла мой заказ. Потом, убедившись, что новых посетителей нет, присела на стул напротив меня. Я рассказал ей свои планы. Она всплеснула руками и сказала, что я сумасшедший. Потом она стала отговаривать меня, говорила, что дважды не везет — второй раз дуриком в институт не примут. Говорила, что, мол, дуракам счастье, да они не умеют его ценить...

Потом спросила, часто ли пишет мне Ариша. Я сказал: «Часто»,—хотя получил за все время одно письмо. И спросил: «А тебе?» Она порылась в кармане и достала письмо: «Вот первое получила вчера, почитай». Лучше б она его не давала мне! Все письмо было о Пете — о том парне, ее дорожном спутнике. О том, какой он веселый, какой сильный, умелый. Какой замечательный комбайнер. Можно было подумать, что она с ним работала на комбайне. Я читал и сам чувствовал, как у меня дергаются губы. Я боялся поднять глаза на Лелю и, хотя давно прочел письмо, все еще сидел, уставясь з него.

Наконец Леля сказала: «Ну, хватит тебе изучать его. Вон уже гости пришли, меня ждут».

Гостями она называет посетителей кафе. Я отдал ей письмо, и она ушла к занятому столику. Там сидели пожилые люди — муж и жена. А может, и не муж и жена. Я остался один и стал большими глотками пить кофе. Я не думал, что делаю. Ни пить, ни есть мне совсем не хотелось. Я допил кофе и, оставив на столе деньги, ушел.

Я шел по улице, как слепой. В горле застрял комок. Мне было жаль себя, своих мыслей об Арише, своих надежд. На улице было морозно и солнечно, столбами поднимались к небу розовые дымы. Как самовары, золотились макушки кремлевских церквей. Белела снежная Москва-река под мостом. Пар вылетал изо всех ртов. «Ладно,— приговаривал я сам себе, — пусть так... ладно же...»

Я пришел в общежитие и достал письмо Ариши. Оно было со мной, но я не хотел читать его на улице. Перечитал то место, где о Пете. И как это раньше я не обратил внимания на эти строчки? Должно быть, я слишком самоуверен. А как же понять слова: «Ее любимый — студент»? Не знаю. Наверно, они не имеют никакого другого смысла и относятся только к пьесе, в которой она играет.

Самолюбие мое было задето, и я понял, что не успокоюсь, пока не приму какое-нибудь решение.

И я принял их — сразу два:

первое — стараться не думать об Арише (это самое трудное),

второе — не писать ей (это легче).

Засыпая, я вспомнил, что не отнес Ростиславу деньги на билет. А вдруг завтра будет уже поздно?

Почему-то при этой мысли я почувствовал радость. «Дважды не везет»,— сказала Леля. Это я и сам знаю. Сомнение мучит меня. Куда я еду? Зачем? Чем где-то работать лаборантом, не лучше ли побыть до весны в Москве? Я совсем еще не изучил этот прекрасный город.

*

Был у Ростислава. Он спросил: «Что же ты не принес деньги вчера? Я заказал билеты». Я спросил: «А сейчас уже поздно?» Он сказал, что еще не поздно. Наверно, он заметил по моему лицу, что я колеблюсь.

«Вот что, братец,— сказал он.— Катись-ка ты к черту!.. Я вижу, тебе так же хочется ехать со мной, как мне сейчас танцевать краковяк...»

Он говорил это весело, но я видел, что он разочарован во мне. Я спросил:

«Вы обиделись на меня?»

Он пожал плечами;

«Почему же? Дело хозяйское...»

И стал складывать в чемодан вещи, словно меня и не было рядом.

«Я лаборантом не хочу ехать,— сказал я.— А весной я приеду. Вот увидите. Вы мне адрес оставьте. Я обязательно приеду и пойду с вами в тайгу коллектором...»

Ростислав записал на клочке газеты свой адрес, но видно было, что он не верит мне.

«Дело хозяйское,— повторил он, прощаясь со мной.— Надумаешь — приезжай, возьму в тайгу. Геологи своему слову цену знают, не то что вы, борзописцы!.. Только помни, выходим мы рано, в конце апреля!»

Он велел передать привет Кукину, спросил, нет ли у него новых стихов о целине, и посоветовал, чтобы Кукин написал что-нибудь об Антарктиде.

«Я ему даже рифму припас,— сказал он.— Айсберг и насморк».

Когда мы ,простились и дверь захлопнулась, я вздохнул облегченно. Здравствуй опять, Москва!